Читаем без скачивания Миры Филипа Фармера. Т. 22. Пир потаенный. Повелитель деревьев - Филип Фармер

Не хвастаясь, могу сказать, что, живя в течение всей моей жизни среди африканских племен, говорящих на разных языках и диалектах, я являюсь теперь самым сильным африканистом в мире. Я даже защитил степень доктора языкознания при Берлинском университете. Моя докторская диссертация (кстати, до сих пор не опубликованная) как раз и основывалась на сведениях о праязыке древней Африки, которые дал мне Мубанига, сам того не подозревая.

Слушая его монологи, мне удалось выманить из его речи некоторые слова и обороты, которые я понял ввиду их очевидной схожести со словами языка одного маленького племени в Новой Гвинее. Я совершенно случайно обнаружил его, когда мотался по всему материку во время второй мировой войны.

В своем труде я доказывал, что негроиды, родина которых лежала на юго-востоке азиатского континента, вероятнее всего в южной части Индийского субматерика, расселились затем в двух основных направлениях: в Меланезии и на африканском материке, и в дальнейшем эволюционизировались в настоящих негров. Оттесненные к югу более светлокожими племенами севера Африки, негры частично уничтожили, частично ассимилировали предков современных готтентотов и бушменов. Те же, кого не коснулся основной поток миграции, были постепенно поглощены кавказоидами и монголоидами.

Несмотря на свой весьма почтенный возраст в 2250 лет, Мубанига родился гораздо позже великого переселения народов. Но все же он еще помнил легенды, мифы и сказки, передаваемые изустным путем, той поры, когда южная часть аравийского побережья узкой полоской суши была связана с Африкой. Следовательно, моя концепция основывалась на вполне реальных фактах. Но, естественно, я не мог просить Мубанигу прийти и лично подтвердить их. Немецкие эрудиты вначале напрочь отмели мою теорию. Но затем, поразмыслив, согласились с обоснованностью лингвистических признаков, на которые она опиралась. Не то чтобы они полностью приняли мои выводы, но были единодушны во всем остальном, что диссертация, несмотря на всю спорность предпосылок, была блестящим и талантливым исследованием.

И вот я вновь перед Мубанигой, не сводящим с меня свирепого взгляда разъяренного леопарда. По-английски он говорил едва-едва, поэтому предпочел обратиться ко мне на суахили, на котором изъяснялся едва ли лучше, зато я им владел в совершенстве.

— Ну вот и конец твоей длинной дороги. Длинной, правда, только для тебя, потому что в моих глазах она ничтожно мала.

В этом вряд ли кто-нибудь стал с ним спорить. Я ограничился тем, что лишь пожал плечами:

— Мертвому все равно, прожил ли он тридцать тысяч лет или один день. И если я уже подошел к концу моего пути, твой мне кажется не таким уж и далеким.

Мубанига поперхнулся и поспешно схватил в руки детонатор, лежавший до этого перед ним на столе.

— Если конец мой так близок, что я теряю, если сам нажму эту кнопку. Потом нужно будет лишь вычистить пол от того; что останется от нас: меня, тебя, тех, кто внутри палатки, и большого количества тех, кто снаружи.

Судя по всему, Муртаг тоже понимал суахили. Он шумно выдохнул воздух и побледнел прямо на глазах.

Патриарх вновь положил детонатор на стол, но руки не убрал.

— Хитрый, словно заяц, сильный, как леопард, живучий, будто гиена, ах, как бы ты точно подошел на вакантное место за нашим столом! Ты мог бы править за ним тридцать тысяч лет! Как Аи-не-на. Но нет. Ему, видите ли, плевать на столь уникальную возможность. И почему? Потому что он не может переварить некоторые вещи, которые не имеют абсолютно никакого значения в глазах бессмертных! Ты что, забыл, что все эти людишки, которым ты так сочувствуешь, будут мертвы через несколько лет? Ничто из того, что ты предпринял против них, не может реально им повредить. Они не заслуживают никакой жалости. Единственное, что имеет какое-то значение и о чем ты должен помнить, — это то, что ты бессмертен, или почти бессмертен. Остальное не представляет собой никакой ценности.

— Я знаком с этой точкой зрения. Но у нас есть собственное достоинство, у Дока и у меня. Вам не удастся заставить нас проглотить это.

Теперь пришла очередь пожать плечами старому негру.

— Вы не первые, кто реагирует на это подобным образом. Все остальные кандидаты погибли, пытаясь бороться против нас. — Он повернулся к Муртагу. — Думаю, не стоит прибегать к помощи наркотиков, чтобы заставить его сказать, где находится Калибан. Мы получили сообщение от наших агентов, что он в Грамсдорфе, в западной части Германии. Вполне очевидно, что Грандрит и Док стоят во главе организации, ставящей своей целью наше уничтожение. Вытяните из него все необходимые сведения об этом. После чего отправляйтесь в Германию и берите в руки руководство операцией. Если только Калибан не будет схвачен к тому времени, пока вы здесь не закончите с Грандритом.

Следствием этого разговора явилось то, что ритмичное покачивание головы Муртага туда-сюда несколько уменьшилось.

— Огромное спасибо, сир, — пробормотал он.

Мубанига улыбнулся:

— У вас будет еще возможность поблагодарить меня. Если, правда, к тому времени у вас еще останутся силы на это.

Голова Муртага застыла и — удивительное дело! — целых тридцать секунд оставалась совершенно неподвижной, в то время как лицо приняло синюшно-бледный оттенок.

 Я не понял, что хотел сказать Мубанига, но вскоре мне предстояло это узнать. Правда, все началось совсем не так, как я ожидал. Вместо того чтобы завести меня в палатку и начать допрос, меня усадили и подали хороший завтрак. Только после этого вывели за ряды палаток на прогалину.

Там уже стояло раскладное кресло для Мубаниги. Он все так же продолжал держать в руках детонатор. Метрах в пятнадцати от кресла длинной чередой были установлены двадцать пять больших горшков двухметровой высоты. Меня подтолкнули к ним и приказали остановиться, когда до ближайшего оставалось пройти еще около метра.

В этот момент появился Муртаг во главе двадцати четырех солдат, входивших в состав его отряда. Все были обнажены до пояса и шли друг за другом цепочкой, как индейцы на тропе войны. По бокам шли вооруженные охранники. В числе двадцати четырех был и Смит, радист, которого я пощадил.

Повернув всех спиной к просеке, им привязали руки к сужающимся горлышкам горшков. Из рядов окруживших нас людей вышел незнакомец, которого, как я позже узнал, звали Гринриг, с тонким длинным хлыстом в руке. Это был здоровый мужик с выпирающим вперед огромным брюхом при росте в два с небольшим метра. Его тело колыхалось при ходьбе от толстого слоя жира и сала, накопленного им за свою жизнь. Его вес был, вероятно, столь огромен, что даже сидя на строжайшей диете в течение месяца, он не успел бы скорее всего уменьшить его ниже ста тридцати пяти килограммов.