её руку через свою шею и помог девушке подняться. Аннабелль стала слабо упираться. «Успокойся. Я отпускаю тебя», — рыкнул мужчина и волоком потащил едва переставлявшую ноги девушку из комнатки. На кухне, казавшейся заброшенной и превратившейся в склад оружия и кое-какого провианта, Иларий посадил девушку на стул и, покопавшись на загромождённых полках, сунул Анне в руки покрытый разводами флакон. Девушка рефлекторно сжала пальцы и продолжила слепо испуганно смотреть перед собой, в любой момент ожидая резкой смены настроения мужчины.
— Пей! — приказал Иларий. Анна вздрогнула и попробовала открыть флакон, но пальцы не слушались. Живот девушки вдруг скрутило от вспышки боли, настолько неожиданной, что Аннабелль выронила флакон. Тот чудом не разбился. Иларий поднял его и открыл.
— Это твоё варево, — с презрением сказал он. — Будешь как новая. К тому же, от него не хочется ни есть, ни спать, — задумчиво добавил мужчина. Анна взглянула на него, сжимая в руке флакон: правитель был истощён не меньше её — под глазами залегли огромные синяки, а кости черепа теперь были туго обтянуты кожей и казались такими острыми, словно были вырезаны изо льда. Девушка послушно сделала глоток и протянула остатки Иларию.
— Нет, я сыт этим по горло, — резко отказался тот.
— Оставьте на всякий случай, — с надеждой в голосе произнесла Аннабелль, правитель отмахнулся. Постепенно к девушке возвращались силы и ясность рассудка, словно не было этих голодных дней, проведённых на каменном полу. Она выпрямилась и посмотрела на Илария. Что-то изменилось в них обоих, но Анна поменялась куда больше. В её взгляде появилась небывалая твёрдость с примесью отчаяния, но девушке казалось, что это выражение всегда было с ней. Она медленно размяла руки и пальцы, шею.
— Пойдём, — вновь бросил ей правитель и поднялся из-за стола. Он снова подхватил девушку под плечо и помог встать.
Они вышли на улицу. Через несколько шагов Анна уже не нуждалась в поддержке Илария и шагала самостоятельно, сперва неуверенно, точно учась заново. Окончательно вернув себе власть над собственным телом, девушка смогла отвести взгляд от земли. Были ранние сумерки, мягко разбавлявшие дневную духоту, улицы были пусты, словно кто-то накинул траурный покров на деревню. Возле пары домов на голой земле спали люди Илария, от них отвратительно пахло спиртом, по земле вокруг них была разбросана еда, ещё хорошая, но покрытая таким количеством грязи и песка, что есть её было невозможно. В стоявшем неподалёку доме плакала девушка, где-то точили ножи.
В течение последней недели люди Илария причиняли слишком много беспокойства: пугали девушек, вваливались в кладовки, напивались и шастали по дворам, душили собак. В одно мгновение мужчины словно сорвались с цепи. Народ взывал к своему правителю, прося защиты, но тот не делал ничего, слишком занятый своими мыслями. Недовольство людей усилилось, когда он вдруг мгновенно исцелился спустя пару дней, как Аннабелль заперли в кладовой Фильбера. Запасы хозяева дома были вынуждены перенести в свою комнату, чтобы они не испортились и не достались свите, безнаказанно грабившей честных людей. За несколько дней деревня превратилась в живое кладбище, казалось, в ней никто не жил, и тем не менее, каждую ночь там устраивались весёлые гуляния. Иларию это было безразлично и негодование простых людей постепенного превращалось в смелость, словно кто-то невидимый нашёптывал им: «Вы сильнее него». В домах появлялись ножи и ружья, дети переносили из дома в дом тайные письма. Назревало что-то крайне опасное и жестокое, как революция, только в меньших масштабах, словно буря в стакане, и если Иларий вместе со своими людьми не собирался покинуть Шамони в ближайшее время, то весь этот ураган грозился обрушиться на них.
Все собрались у окна и смотрели, как правитель ведёт пленную колдунью к окраине деревни, где ждали привязанные лошади. Мужчина провёл Анну к своей кобылице, спокойно щипавшей нескошенную пшеницу, и помог подняться в седло. Напоследок он пожелал ей доброго пути и, когда девушка пустила лошадь рысью, ещё долго смотрел ей вслед. Вскоре она скрылась за чередой деревьев и вместе с ней, казалось, исчезли всякие звуки. Глухая тишина окутала деревню. Иларий поднёс ладонь ко рту и пронзительно свистнул. Потом ещё раз. Через несколько секунд вся его свита, теперь выглядевшая в точности, как банда разбойников, выстроилась перед ним.
— Собирайте манатки. Мы уезжаем, — хмуро сказал он. Мужчины с безразличным видом поплелись выполнять приказ, губы Виктора едва заметно тронула улыбка.
Отряд недосчитался одной лошади. Гаспар отдал Иларию своего коня, а сам думал идти пешком, раз уж так случилось, но Виктор нашёл решение — пропажу заменили конём Фильбера, на котором, в зависимости от настроения хозяина, могла ездить вся деревня. До этого покорный, соглашавшийся с Иларием во всём, как со старым другом, Фильбер разозлился. Откуда-то в его руке появился пистолет и, держа палец на спусковом крючке, мужчина выбежал на улицу. Гаспар, увидев его, быстро отвязал лошадь и, запрыгнув ей на спину, ускакал с криками: «Конфисковано». Позже Виктор признавал, что, возможно, такая наглость была излишней, но именно эта капля стала последней и слух о сумасшедшем правителе-разбойнике разошёлся по всей стране со скоростью ветра.
Как только они въехали в лес и немного отдалились от Шамони, Виктор с товарищами начали переглядываться, щелканье веток сливалось с щелчками осторожно взводимых курков. Заговорщики выстроились так, чтобы быстро расправиться с Иларием и его врачом, а потом, если будет нужно, с остальными. Виктор задержал дыхание и медленно потянулся рукой к пистолету — решающий выстрел отдали ему, во второй руке было зажато тонко скрученное письмо от консулата. Чем дальше они отъезжали, тем отчётливее Виктор испытывал необходимость стрелять, но всякий раз ему казалось, что он чувствует взгляд чьих-то глаз, и, нервно оглядываясь, он делал знак товарищам: «Ждите».
Вдруг Иларий съехал с тропы и стал заметно отдаляться от своей свиты. Виктор приказал повернуть следом за ним, но правитель остановил их.
— Я хочу проехаться в одиночестве. Следуйте дальше по маршруту, — не оборачиваясь, произнёс он и поехал на запад, вглядываясь, насколько это позволяли
