Две недели по ночам, когда простому служащему альвару было нечем себя занять, отец Матео набивал на машинке им же написанный и утраченный текст, слово в слово с точностью до буквы.
А в это время в Ватикане начали происходить странные вещи: в течение недели после пропажи доклада из разных ведомств курии были переведены девятнадцать прелатов — кто в свои родные диоцезы, кто с евангельскими миссиями в Африку и Азию.
— С пятерыми из этих людей я беседовал лично, — сообщил архиепископу Ганьону отец Матео. — Они рассказали очень интересные вещи, которые я вписал в доклад. С четырнадцатью остальными, полагаю, беседовали другие священники из конгрегации. Видимо всех наших собеседников высылают из Ватикана за эти самые разговоры.
Это означало только одно — следы заметают. В похищенном докладе не было имён информаторов, но их всё же верно вычислили и проговорившихся спровадили подальше от Ватикана, чтобы во второй раз они не взболтнули комиссии Ганьона лишнего. Но необходимости в повторном опросе не было — отец Матео помнил всё показания дословно.
Настал день, и он передал подшивку машинописных листов архиепископу Ганьону. Тот вновь попросил аудиенцию у папы. И вновь получил отказ. Он оставил документ статс-секретарю Вийо в надежде, что тот всё же передаст его папе. Но этого так и не произошло.
— Скорее всего, папе нашептали, что текст утрачен, — поделился своими соображениями отец Матео, — и о докладе нужно навсегда забыть. Вот он и забыл.
— Может и так, кто знает, — произнёс архиепископ Ганьон. — Как бы то ни было, а я принял решение — возвращаюсь домой в Монреаль.
— Как так? Вас… попросили?
— Нет, что вы, я сам принял такое решение. Что проку от моей работы, если её уничтожают и делают вид, что её не было вовсе? Нет, это не по мне. В епархии моё присутствие куда нужнее и полезнее. Не отчаивайтесь, отец Матео, вы очень способны и трудолюбивы, Господь не забудет вознаградить вас за все лишения.
И архиепископ Ганьон действительно уехал в Канаду, а отец Матео вернулся к рутинной работе личного секретаря монсеньора Ройбера. Каждый день он читал самые невероятные жалобы на священников и слушал их горячие оправдания. Удивительные вещи творились и в Священной конгрегации доктрины веры, какие не могли произойти в бытность кардинала Оттавиани тамошним про-префектом и уж тем более во времена, когда эта конгрегация носила имя Святой Инквизиции.
Нынешнее же руководство Священной конгрегации доктрины веры задалось вопросом, нужно ли католикам запрещать состоять в масонских ложах или же пора снять этот запрет. Для поиска ответа планировалось создать комиссию, которая и выяснит, изменилось ли за последние века масонство и стоит ли в ответ менять церковный канон. Отец Матео встретил эту новость без всякой радости, только лишний раз вспомнил намёк покойного кардинала Даниэлу, что в Ватикане имеется своя тайная масонская ложа.
Но не только эта проблема занимало мысли отца Матео. Изредка до его ушей долетали ватиканские сплетни. Говорили, что на роскошном банкете, устроенном папским советником Синдоной, публично повздорили заместитель статс-секретаря архиепископ Бенелли и президент ИРД епископ Марцинкус.
Не прошло и недели, как Италию сотрясла новость — финансовая империя Микеле Синдоны рухнула. И началось невообразимое: епископа Марцинкуса и его заместителя Меннини итальянские власти то и дело вызывали на допросы. У последнего даже изъяли паспорт, чтобы он не вздумал бежать из страны, как это уже сделал Синдона. Говорили, из-за махинаций папского советника, Ватикан лишился 240 миллионов долларов. Епископ Марцинкус же упорно настаивал, что ИРД не потерял ни цента и к спекуляциям Синдоны никакого отношения никогда не имел.
Однажды, возвращаясь из Губернаторского дворца по дорожкам ватиканского сада, отец Матео случайно повстречался с самим Паскуале Макки, личным секретарем папы. Кратко поприветствовав священника, он вовсе не ожидал, что тот обратится к нему, назвав по имени:
— Мы помним о вашей бдительности, отец Матео, — тихим вкрадчивым голосом говорил Макки. — помним, как вы предупреждали о непорядочности Микеле Синдоны…
— Простите, отец Паскуале, но я никогда ни о чём подобном никому не говорил.
— Ну как же, а ваше донесение, что Синдона втянул епископа Ортинского в предприятие на Багамах? Да, мы знаем об этом, и итальянские власти теперь тоже знают.
Уж в чём-чём, а в том, что в совет директоров багамского отделения банка Марцинкуса никто не тянул, а он сам охотно к нему присоединился, отец Матео ни минуты не сомневался. Зато Макки сейчас изощренно пытается внушить ему как раз-таки обратную мысль.
— Синдона ввёл в заблуждение нас всех, — продолжал папский секретарь. — Мы все стали жертвами его непорядочности. Мы благодарим вас за внимательность и деликатность, с которой вы оповещаете Святой Престол о прискорбных делах, творящихся в Церкви.
На этом Макки удалился так же неожиданно, как и появился. Отец Матео был в недоумении. Он — простой священник, и то, что его в лицо знает секретарь папы — это неспроста. Менее всего его слова походили на благодарность, уж скорее на пожелание быть деликатным и молчать, а может это была завуалированная угроза кары, если он этого делать не станет. К тому же оставался открытым вопрос кто такие «мы»: Макки и папа, или Макки и его друг Марцинкус?
После краха Синдоны то и дело поговаривали, что вскоре епископ Марцинкус лишится своего поста в ИРД. Шли дни и месяцы, а желаемое так и не происходило.
Неожиданно по ватиканской почте отец Матео получил записку от Вечного Финансиста Ицхака Сарваша, что неожиданно нагрянул в Рим — тот приглашал Мурсиа на вечернюю прогулку в Колизей.
— Не подумайте ничего дурного, отец Матео, — произнёс Сарваш, когда они прохаживались в сумерках по верхнему ярусу внутри Колизея, — я пригласил вас сюда вовсе не потому, что тут мучили первых христиан. Просто я обратил внимание, что в это время здесь почему-то всегда много туристов, а значит, заметить нас здесь будет тяжело.
— Туристов здесь много, потому что они считают, что после захода солнца по Колизею бродят призраки гладиаторов, — мрачно произнёс Мурсиа.
— Правда? — рассмеялся банкир, — а я-то думал это любовь к старине, а не банальное желание пощекотать нервы.
— Нервы здесь себе щекотала римская знать лет пятьсот назад, когда устраивала чёрные мессы, там внизу.
Сарваш внимательно посмотрел на разрушенную арену и лабиринт стен и спросил:
— И к какой каре приговорила их Инквизиция?
— К покаянию, — отрывисто произнёс Мурсиа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
