назвала свои узоры на коже.
— Инсигнии, — повторяю я, разделяя ход мысли друга.
— Но в таком случае накоплению напряжения будет способствовать холодная сухая погода, тогда даже небольшой разряд может привести к возгоранию какой-нибудь пушинки, что пристала к одежде.
Мои брови приподнимаются.
— Это все гипотезы? — спрашиваю я растерянно.
Коди тяжело вздыхает.
— Остальные бредовые.
— Они все бредовые, — парирую я, и друг кивает.
— Но есть откровенная чушь. Вроде той, что жертвами самовозгорания становятся одинокие люди, которые впадают в прострацию прямо перед тем, как загореться.
— В прострацию? — повторяю я.
— Я же говорю, бред.
— И всё-таки — какие ещё гипотезы ты знаешь?
— Одним из особо неудачных объяснений был разряд шаровой молнии, но нам это никак не подходит. Вообще, всё, что связано со стихиями, изучено неплохо, однако… — вдруг глаза Коди округляются, — погоди минутку…
— Что?
— Не помню уже, когда именно, но, наверное, в веке двадцатом было высказано предположение, будто причиной самовозгорания может служить субатомная частица, испускаемая космическими лучами, — пиротон. В обычных условиях она якобы свободно проходит сквозь человеческое тело, не принося вреда — как нейтрино, но иногда может задеть ядро клетки и привести к цепной реакции, способной полностью уничтожить тело человека, — с каждым словом глаза Коди становятся всё больше, а голос ощутимее звенит от напряжения и воодушевления одновременно. — Гипотеза не встретила поддержки, напротив, говорили о том, что изобретать частицу только для того, чтобы объяснить человеческое самовозгорание — это дурацкая идея.
— Изобретать? — растерянно повторяю я.
— На тот момент официально такой частицы не существовало.
— Что значит — на тот момент? А сейчас?
— На сегодняшний день существуют некоторые работы на этот счёт, но…
— …но согласно официальной версии, — подсказываю я, надеясь не дать Коди возможность отвлечься от главной темы.
— …согласно официальной, никто пиротонами не занимается всерьёз.
Разочарование накатывает на меня так стремительно, что я тяжело вздыхаю.
— Однако, как я уже сказал, — не сдаётся друг, — прежде мы никогда не имели дело с землянами. Если пиротон действительно существует, то он может послужить — пускай микроскопическим! — но источником огня. Тогда остаётся проверить, какая из гипотез больше похожа на правду: живая свеча или теория с ацетоном.
— Хочешь сказать, Габриэлла может разжигать пожар, — прихожу я к выводу. — Знает она об этом, или нет.
— Чисто гипотетически, — уточняет Коди. — В любом случае учёные, которые проверяли все эти гипотезы экспериментально, убедились в их несостоятельности.
— Значит, нам придётся повторять их эксперименты, пока мы не докопаемся до истины, — произношу я, и получается отчаянно и мрачно.
— Зачем тебе это? — словно очнувшись ото сна, спрашивает Коди удивлённо. — В чём заключается твоё особое задание от генерала Бронсона? Он боится, что однажды Габриэлла превратится в живой факел и от неё останется лишь кучка тлеющего пепла? Не хочет, чтобы в истории появилась вторая тайна Женщины-золы? Но это лишено всякого смысла: если бы Габриэлла хотела убить себя, то уже сделала бы это. Или есть другие причины для волнения?
Наши взгляды встречаются, и я говорю медленно, невольно понизив голос:
— Если мы не найдём объяснение, то это может откинуть нас на несколько веков назад.
То, с какой угрюмостью я произношу эти слова, вынуждает Коди спросить:
— Что ты имеешь в виду?
— Если Габриэллу выведут в город и она самовоспламенится, то, не получив никакого иного объяснения, наши «просветлённые» люди объявят, что её сжигает дьявольский огонь.
— Суеверия Средневековья? — ошеломлённо говорит Коди. — Бронсон не похож на набожного человека. Скорее, он предпочтёт версию, что жертвами самовозгорания становятся хронические алкоголики, чьи тела пропитаны спиртом.
— Коди, наши люди скажут, что она продала душу дьяволу, но нарушила тайный договор, и вот её настигло возмездие.
Как только звучит последнее слово, Практикант прикладывает ладонь ко рту, а потом говорит шёпотом:
— Так ты говоришь не про Бронсона… Думаешь, что всё это дойдёт до Верховного Наставника? Или генерал так думает и себя хочет обезопасить?
Путаясь в собственной лжи, я устало выдыхаю и говорю:
— Габриэлла не должна самовозгораться. А как мы это обеспечим, его не особенно волнует.
Я как будто вижу в глазах Коди механизм, в котором все шестерёнки вдруг встают на место, и взгляд друга проясняется.
— В этом заключалось твоё задание? — спрашивает он с любопытством и опаской, и я киваю в ответ.
— Будь всё проще, если бы Бронсон внедрил мне чип слежения хотя бы немного позже. А теперь я как вышедший из строя старый робот…
— Дэн, прости, — вдруг говорит Коди, и в его глазах отражается досада, — я хотел тебя предупредить, но с самого утра ко мне пришёл Алан Джонс и отвёл к генералу едва ли не под конвоем. Они отняли ленту, и я не мог…
— Ясно, что кто-то ему шепнул о том, где я провёл полночи, — я тихо прерываю друга. — Я даже догадываюсь, кто.
Он смотрит на меня с пониманием и шёпотом уточняет:
— Алан Джонс?
Я киваю, как несколько минут назад.
— Нужно было найти способ предупредить тебя, — сокрушённо выдыхает Коди, но мне не в чем его винить.
— Что толку? — откликаюсь я. — Предупредил бы ты меня — и что бы изменилось? Я знал, что Бронсон потребует вживить чип. Это был лишь вопрос времени. Давай лучше поговорим о тебе, — предлагаю я, надеясь воспользоваться ситуацией. — Ты подумал ещё раз над моим предложением?
Коди сразу же мрачнеет.
— Нет, Дэн, — решительно заявляет он, порывисто берёт вилку и кромсает корзинку с дарами леса с таким остервенением, как будто в ней — причина всех человеческих бед.
— Что может тебя переубедить? — осторожно спрашиваю я.
Коди поспешно набивает рот едой, надеясь, что я проявлю тактичность, но даже не думаю: смотрю прямо на друга выжидающе, и он не выдерживает.
— Ничего! — с трудом произносит он, продолжая жевать. — То, в чём я нуждаюсь, никто не может дать.
Я мысленно прокручиваю его слова несколько раз — и меня озаряет.
