знала: ему тяжело смотреть и не помогать. Но это была ее работа. Не его.
Когда пятна исчезли, Виктория наконец отложила тряпку. Руки — мокрые, замерзшие, измазанные бурыми пятнами — держала на весу. Юньфэй полил ей из кружки, и она смыла кровь — тщательно, с мылом, которое нашлось на кухне, — и лишь тогда позволила себе опуститься рядом с ним.
Они сидели плечом к плечу, прислонившись к стене. Юньфэй прижимал раненую руку к груди. Виктория обхватила колени. Свет в окне под потолком был еще серый, утренний, и в нем медленно крутились пылинки.
Где-то наверху, очень далеко, прокатилась повозка — копыта по булыжнику, скрип колеса. Звук принадлежал другому миру — тому, где все шло своим чередом. В подвале же была только капля — где-то в углу, ровно, по одной, в одну и ту же точку на камне. Кап-кап! Виктория поймала себя на том, что считает. Сбилась на сорок седьмой и начала снова.
Юньфэй молчал. Его дыхание было неровным — он то задерживал его, то отпускал, и Виктория поняла: больно.
— Сильно болит? — спросила она.
— Терпимо, — ответил он.
Они опять замолчали. Виктория смотрела на окно — серый прямоугольник в каменной стене, мутный, в полосах старой пыли. Свет почти не менялся. День тянулся медленно, как тянется только тот день, который некуда деть.
Она опустила взгляд на свои руки. Кровь под ногтями засохла бурой каемкой, и Виктория долго смотрела на эту каемку, пока не поняла, что снова не чувствует своих рук. Она сжала кулак — ощутила, как ногти врезались в ладонь, — и отпустила.
Тошнота поднялась вновь — сначала где-то под ребрами, потом выше, к горлу. Виктория сглотнула.
Рука сама легла на живот. Виктория этого не сознавала, пока не заметила, как Юньфэй отводит взгляд от ее руки.
Он сидел напряженный, она ощутила это плечом. И молчал, как человек, который собирается заговорить и не знает, как начать.
— Юньфэй… — сказала она.
— Виктория… — одновременно произнес он.
Они оба остановились. Юньфэй чуть наклонил голову — мол, говори.
Она сглотнула еще раз. Как сказать это вслух. «Я в положении»? «У нас будет ребенок»? Слова из чужой жизни, из светских разговоров в Манчестере, где дамы шептались за веерами. Все это не подходило к подвалу, к Ричарду под мешковиной, к перевязанному плечу.
— Я... — начала она и осеклась.
Юньфэй молчал. Не торопил.
— Я не знаю, как сказать… — тихо произнесла Виктория.
Он посмотрел на ее руку — ту, что лежала на животе.
— Я знаю, — промолвил он.
Она вскинула голову.
— Лай Сийинь мне сказала, — продолжил Юньфэй. — Когда допрашивала. Сказала, что ты ждешь ребенка. — Он помолчал. — И что Небесный Царь к тебе не подходил.
Виктория ошарашенно смотрела на него.
— Ты знал?
— Знал.
Она опустила глаза обратно на свою руку. Ей не пришлось ничего говорить. Он знал. Все это время знал, нес это вместе с ней. И от того, что она была не одна, у нее защипало под веками.
— Как долго? — тихо спросил он.
— Чуть больше двух месяцев. — Голос дрогнул. — С храма.
Юньфэй закрыл глаза. Лишь на секунду — но Виктория увидела, как по его лицу пробежала судорога, как сжались на мгновение челюсти. Когда он открыл глаза, в них стояли слезы. Виктория никогда не видела, чтобы он плакал. Даже о Мэйхуа — даже о ней он говорил с сухими глазами.
Он медленно поднес руку к ее животу. Положил. Не сразу — будто сомневался, имеет ли право. Виктория накрыла его руку своей.
— Я боялась, ты так и не узнаешь, — сказала она. — Я думала, тебя нет в живых. И что он — единственное, что у меня осталось.
Юньфэй ничего не сказал. Лишь осторожно, едва касаясь, повел ладонью по ее животу — чуть ниже, чуть выше, — словно хотел запомнить это место на ощупь.
— Дитя… — сказал он наконец. Тихо, не ей — себе.
Потом он замолчал. Просто держал ладонь на ее животе.
В углу падала капля. Виктория прислонилась головой к его плечу — осторожно, чтобы не задеть рану, — и закрыла глаза.
* * *
Когда за окном стемнело, Юньфэй сказал:
— Пора.
Виктория поднялась. По затекшим ногам разбежались мелкие колючие искры, спину пришлось разгибать через боль. Юньфэй тоже встал, морщась, прижимая раненую руку у груди.
Они подошли к мешковине.
Юньфэй нагнулся, потянул — открылся сапог Ричарда, потом штанина, потом мундир, потом лицо. Виктория отвернулась прежде, чем увидела глаза. Глаза она уже видела утром — и больше не хотела.
— Тебе придется взять под мышки, — сказал Юньфэй. — Я одной рукой не смогу.
Викторию замутило.
— Хорошо, — выдавила она.
Опустилась рядом с телом. Заставила себя смотреть. Мертвое лицо Ричарда было обращено к ней. Приоткрытый рот, отвисшая челюсть, и глаза — распахнутые, остекленевшие, глядящие сквозь нее.
Виктория подвела руки под его плечи — сначала за лопатки, потом, перехватила под мышки. Голова запрокинулась ей на грудь — тяжелая, чужая. Виктория стиснула зубы и сказала себе: это уже не он, это предмет. Вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг.
Юньфэй взялся за щиколотки, перехватив обе разом здоровой рукой.
— Готова?
— Да.
Они двинулись.
Лестница была узкой и крутой. Виктория шла спиной вперед, нашаривая ступень за ступенью. Тело Ричарда висело между ними мертвым грузом, тяжелое, окоченевшее. Ноги не сгибались, спина не подавалась, и нести его было все равно что тащить бревно.
Каждое движение причиняло Юньфэю боль — она слышала, как он сдерживает дыхание.
На кухне они опустили тело на пол, отдышались. Юньфэй стоял, опираясь о стол здоровой рукой, его лицо посерело.
— Дальше сможешь? — спросила Виктория.
— Смогу.
Подняли снова. Через кухню в прихожую. Виктория мельком увидела себя в зеркале. Бледное изможденное лицо, запавшие глаза — за эти дни она словно постарела на десять лет. Виктория отвела взгляд.
Начали подниматься наверх по скрипучим ступеням. Виктория считала их — одна, две, три, чтобы не думать о том, что несет. На двенадцатой Юньфэй выдохнул сквозь зубы, и она поняла: еще немного, и он не дотянет.
— Потерпи, осталось совсем чуть-чуть.
Наконец, дотащили до спальни.
Взгромоздили на кровать — их с Ричардом кровать, широкую, с балдахином. На эту кровать он швырял ее
