колени, схватила обеими руками.
В ладони легла рукоять, обмотанная вытертой кожей. Виктория поднялась, подошла сзади — Ричард не заметил ее, склоненный над своей жертвой.
Подняла меч над головой. Руки дрожали, лезвие ходило ходуном.
— Прости, Господи!
Опустила.
Клинок вонзился в спину Ричарда — прорвал сукно мундира, потом что-то хрустнуло, чавкнуло. Вошло глубоко. Руки Виктории дошли почти до его лопаток и остановились.
Ричард замер.
Его пальцы разжались — Лян под ним кашлянул, втянул воздух с долгим хрипом. Ричард медленно повернул голову через плечо. Посмотрел на Викторию. В его глазах было удивление — простое, почти детское, — он будто не понимал, как это вышло, кто посмел. Рот приоткрылся, но из него вырвался лишь мокрый, булькающий звук.
— Ты...
Он завалился набок. Тяжело, неловко, и меч, торчащий из спины, качнулся вместе с ним. По камню потекла кровь. Темная, она расползалась широким пятном, и в подвале запахло железом.
Тело дернулось. Еще раз. Сапоги проскребли по полу. Потом он затих.
Виктория стояла над ним.
Ее руки все еще были вытянуты вперед — ладони сложены, пальцы сжаты, будто держали рукоять, хотя рукоять была там, в спине Ричарда, в двух шагах от нее. Она не опускала рук. Не могла вспомнить, как это делается.
В подвале стало оглушительно тихо. Где-то капала вода — ровно, по капле.
Я убила его.
Мысль пришла и не вызвала отклика. Пронеслась, как сквозняк через пустую комнату — ничего не задев. Виктория смотрела на тело мужа, на меч, на лужу, подползающую к ее туфле, — и не двигалась. Руки теперь висели вдоль тела. Она не помнила, когда опустила их. Не чувствовала совсем — ни ладоней, ни пальцев, будто они принадлежали кому-то другому.
— Виктория.
Она не обернулась.
— Виктория.
Второй раз — и лишь тогда звук собрался в слово, в имя, в ее имя. Она повернула голову.
Юньфэй сидел на полу, привалившись к стеллажу. Левой рукой держался за горло. Дышал тяжело, со свистом, и каждый вдох давался ему с трудом.
Виктория рухнула рядом с ним на колени.
— Живой!
Руки сами потянулись к его лицу. Она всхлипнула, прижалась лбом к его лбу, начала целовать — торопливо, куда придется, в скулу, в краешек рта. Он был теплый. Он дышал. Голос Ричарда, его «мертв, дорогая» — рассыпалось под ее ладонями, потому что вот он, живой, перед ней.
Юньфэй дернулся, втянул воздух сквозь зубы.
Виктория замерла. Опустила глаза.
Рукав на его правом плече набух, почернел, и чернота расползалась вниз, к локтю. На пол капала кровь.
— Ты ранен! — ужаснулась она. — Дай посмотреть.
Он взялся за ворот куртки — но одной здоровой рукой снять ее было трудно, а правая висела плетью. Виктория молча помогла: придержала, осторожно высвободила раненое плечо из рукава.
Под курткой — рубаха, тоже мокрая от крови. Виктория осторожно ее сняла.
В плече чернела небольшая дыра — круглая, с ровными темными краями. Кровь не била толчками, но шла ровно, не останавливаясь.
— Сзади, — хрипло выговорил Юньфэй, его горло было все в багровых пятнах от пальцев Ричарда. — Посмотри... есть ли сзади.
Виктория заглянула ему за плечо. Там тоже была рана — больше этой, с рваными краями, и кровь из нее шла обильнее.
— Есть. С другой стороны тоже.
Что-то отпустило в его лице.
— Хорошо. Значит, прошла насквозь.
Он перевел дыхание. Левой рукой ощупал простреленное плечо — осторожно, придавливая, прислушиваясь. Покачал головой.
— Кость цела. Не задело. — Поднял глаза: — Это хорошо, Виктория. Это очень хорошо. Нужно только остановить кровь.
Кровь. Перевязать. Виктория огляделась — стеллажи, бочонок, мешки. Ничего. Посмотрела на себя — шелковое платье из гарема — грязное, помятое, измазанное в чужой крови. Им рану не перевязать.
Но под платьем была хлопковая нижняя юбка. Это годилось.
Виктория отвернулась — нелепый, въевшийся стыд не отпускал даже сейчас — и стянула юбку. Надорвала край зубами. Хлопок поддавался туго, она тянула обеими руками, и ткань расходилась с сухим треском — полоса, другая, третья.
— В котомке, — сказал Юньфэй. — Маленький мешочек. Серый порошок.
Она поискала глазами котомку. Та валялась в углу — улетела туда во время борьбы. Виктория подошла, нащупала мешочек, развязала. Там оказался порошок с горьким травяным запахом.
— Засыпь в раны. Не жалей.
Она засыпала. Порошок темнел, впитывая кровь.
— Теперь потуже забинтуй.
Виктория обматывала плечо, виток за витком, не поднимая глаз. Слова шли с трудом.
— Он сказал, ты мертв. — Бинт дрогнул в ее руках. — Там, на пристани. Сказал — «твой китаец мертв, дорогая». И я… Я поверила…
Юньфэй секунду молчал.
— Они пытались, — произнес он. — В тот вечер. Возле твоего павильона меня поджидали стражницы. Гуйлань на нас донесла.
— Гуйлань? — Виктория вскинула голову. — Но она же... носила записки. Она...
— Я знаю. — Юньфэй чуть качнул головой. — Знаю.
Виктория опустила взгляд обратно к повязке. Руки сами нашли потерянный виток, повели дальше.
— Но как тебе удалось…
— Меня связали. Крепко. Они старались. — В голосе мелькнуло что-то почти веселое, тут же приглушенное болью. — Но узлы — это ремесло, Виктория. Ему тоже учатся. Их учили вязать, меня — развязывать. Я освободился, допросил стражницу... Она и сказала, что тебя увез муж. Посадил на пароход и везет вниз по реке. — Он перевел дыхание. — Я украл сампан на пристани и поплыл следом.
— Сампан? — Она удивленно посмотрела на него. — Ты добрался на сампане за три дня?
— Семь. На сампане до Шанхая самое малое — семь. — Он коротко усмехнулся. — А Кэрроу вез тебя пароходом. Два дня. Я знал, что не успею. Но все равно плыл.
Что-то горячее поднялось к горлу Виктории.
— Но как же ты сумел…
— Удача мне улыбнулась. В Чжэньцзяне у причала стояла британская канонерка — уходила вниз, в Шанхай. Я пробрался на борт и спрятался среди груза.
— Господи! — вырвалось у нее. — А если бы тебя нашли?
— Не нашли. — Он привалился затылком к стене, закрыл глаза. — Приплыл сегодня утром. Пробрался в дом, услышал его голос внизу…
Он открыл глаза, посмотрел на нее.
— Остальное ты видела.
Виктория сидела перед ним на коленях, на холодном камне, с окровавленными бинтами в руках. Юньфэй — раненый, с багровыми следами на горле, с лопнувшими
