И служанка снова разрыдалась. Рассказ ее ошеломил леди Кэтрин. Трое моих спутников молчали, но я видела, что им тоже не по себе. Дальнейшие объяснения были излишни.
Мы приехали в Эдинбург к вечеру. Я ехала на Буре и за всю дорогу не проронила ни слова. Дональд и Нил остались на постоялом дворе расседлывать лошадей, а Патрик проводил меня к миссис Хей. Я заявила, что никого не хочу видеть, и заперлась в своей комнате, предоставив брату объясняться с отцом.
Луна на небе была окружена белесым кругом. Ночь выдалась прохладной и влажной, в комнату через открытое окно проникал свежий ветерок. Я спросила себя, видит ли Лиам эту луну в окне своей камеры. Я сомневалась в этом. Слезы обжигали мне щеки. Три дня без еды и четыре бессонные ночи донельзя истощили мое тело и мой разум. Скорее мертвая, чем живая, я то впадала в отупение, то металась в бреду. Наконец я упала на кровать, жалобно заскрипевшую под весом моего тела. От кольца, поблескивавшего у меня на пальце, веяло холодом. «Прости меня, mo rùin, прости меня!» Я вспомнила глаза Лиама, когда он посмотрел на меня перед тем, как выйти из комнаты. Его отчаяние обожгло мне сердце и остудило кровь. Он был уязвлен, его душа стенала от боли. Я предала его, и он оказался в древнем эдинбургском Толбуте, тюрьме, которую жители столицы называли «Сердце Мидлотиана»[85].
Я пыталась найти себе опору в надежде и придумать что-то, чтобы спасти Лиама, но все время словно бы соскальзывала в пустоту. Лиама будут судить за мое преступление… И приговорят к смерти только потому, что он хотел защитить меня. Я соскользнула в кошмар, которому не было видно конца, позволила сну овладеть мной и желала при этом одного – никогда больше не просыпаться.
* * *
Желанию моему не суждено было исполниться ни завтра утром, ни в последующие дни. С утра до вечера отец, Пат и миссис Хей старались чем-нибудь занять меня, чтобы я не впадала в хандру и окончательно не отчаялась.
Отец на полдня отпросился у своего патрона и заявил, что пришла пора мне повидаться со старшим братом Мэтью. В одно прекрасное солнечное утро мы обошли с десяток прокуренных постоялых дворов и таверн, прежде чем нашли то, что осталось от моего брата, в пабе «Walter’s Land Inn», располагавшемся в тупике под названием World’s End Close[86].
Я не поверила своим глазам: передо мной сидел незнакомец, лишь отдаленно похожий на моего брата, каким я его запомнила. Свои заботы и разочарования Мэтью решил утопить в бутылке. Мы отыскали его в два пополудни в грязном, дурно пахнущем зале паба, где стояла духота и нечем было дышать. Мэтью дремал, прислонившись спиной к стене и широко открыв рот, в который то и дело залетали копошившиеся на липких столах мушки. Я села напротив, поставила на стол чашку сомнительной чистоты, в которой мне подали чай, и какое-то время с грустью смотрела на брата.
Он открыл один глаз, закрыл его, потом открыл другой. И вдруг его точно оса укусила: он полностью проснулся, выпрямился и уставился на меня так, словно не верил своим глазам.
– Китти? Это ты? – пробормотал он, с трудом ворочая языком и вглядываясь в меня покрасневшими глазами.
– Да, это я, Мэтью.
– Китти! О Китти! Давно же мы с тобой не виделись!
– Два года, Мэт.
– Два года… – прошептал он словно бы про себя. – Неужели так давно? Я как-то потерял счет времени…
Он улыбнулся, и от этого резче обозначились первые морщины на его исхудавшем лице.
– Ты изменилась, Китти. Как же это сказать? Не знаю… Ты стала женщиной, что ли?
Культей он убрал прядь грязных и спутанных черных волос, упавшую ему на глаза, и присмотрелся ко мне повнимательнее.
– Отец сказал, что ты вышла замуж.
– Да, – вздохнула я при мысли, что очень скоро могу оказаться не женой, а вдовой.
– За шотландца?
– Его зовут Лиам Макдональд.
– Значит, ты теперь Китти Макдональд! – проговорил Мэтью и улыбнулся.
Он поднес пустой стакан к губам, заглянул в него и с грохотом поставил обратно на стол.
– Хотел выпить за твою новую жизнь, но, похоже, кто-то выпил мое виски, пока я дремал…
Взгляд его омрачился. Мэтью поморщился и потер глаза. Под ногтями здоровой руки были черные каемки грязи. У меня сжалось сердце. Мой брат превратился в жалкую развалину. Он отрекся от нормальной жизни и теперь упивался своими страданиями и жалостью к самому себе в ожидании, пока Господь не решит по-иному.
– Ты вряд ли обрадовалась, сестренка, когда увидела меня, верно? – с досадой спросил он.
– Я не осуждаю тебя, Мэтью.
– А я себя осуждаю! Мне противно даже в зеркало на себя смотреть!
Он потер подбородок, нахмурился и взглянул на меня своими золотисто-карими глазами.
– Чертова жизнь! Чего хорошего она еще может мне дать? Ты же знаешь, что в юности я мечтал стать доктором…
– Нет, ты мне этого никогда не говорил, – отозвалась я, не пытаясь скрыть изумления.
– Ха! Доктор без руки!
И он хрипло расхохотался. Даже голос его из-за длительного пьянства звучал по-другому.
– Но ведь ты можешь заниматься другим, Мэтью! У тебя есть правая рука, и вдобавок ко всему ты умеешь читать и писать!
Он поморщился.
– Посмотри на меня, сестренка! Посмотри и скажи, кому я такой могу быть нужен?
Честно сказать, озлобленный незнакомец с бледным истощенным лицом, раскачивающийся на стуле прямо передо мной, явно был не из тех, кто одним своим видом вызывает у людей приязнь. Но, в отличие от других, я знала Мэтью в более счастливые времена…
– Ты должен взять себя в руки, Мэт! Еще немного – и ты совсем опустишься…
Я замолчала, вдруг почувствовав себя такой же разбитой и несчастной, как он. Только теперь я поняла, почему отцу так хотелось, чтобы мы с Мэтом встретились. Он хотел, чтобы я увидела, как отчаяние, овладев душой, понемногу разрушает и тело. Увидела угасшие глаза человека, утратившего вкус к жизни, чье существование не имеет цели и смысла и в чьих жилах виски понемногу заменяет собой кровь. Я закрыла глаза и набрала в грудь побольше воздуха.
– Мэтью, я вижу сейчас человека, у которого еще вся жизнь впереди, если только он захочет ее прожить. Да, Господь отнял у тебя одну руку, но ведь он оставил тебе еще так много…
– Но я перестал быть мужчиной, Китти! – взвился Мэт. – Я не могу сражаться, как мужчина, и женщины, они…
Он стиснул зубы, и на лице его отразились горькое разочарование и гнев. Однако Мэтью быстро взял себя в руки, усмехнулся и показал мне свою культю.
– Дорогая моя сестренка, у твоего мужа наверняка целы и руки, и ноги, и все остальное. По словам отца, он одним махом может убить любого. Но захотела бы ты себе мужа, от которого осталась только половина того, что было?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
