Читаем без скачивания Новочеркасск: Роман — дилогия - Геннадий Семенихин

Сейчас Прокопенко провожал гостей «Марсельезой». Он никогда так и не узнал, что человек из Парижа, отойдя на порядочное расстояние от парадного, издевательски сказал своему спутнику Зигмунду Сташинскому, успевшему пустить прочные корни в Новочеркасске:

— Кокетничает…

Прокопенко перестал играть и, метнув на есаула Моргунова усталый взгляд, спросил:

— Еще выпьете, Артемий Иннокентьевич?

— Предпочел бы, — сдержанно ответил задержавшийся гость.

Они вернулись в соседнюю комнату и сели за стол, на котором осталось еще предостаточно бутылок с винами и закусок. Покосившись на недопитую бутылку коньяка, есаул не очень уверенно спросил:

— Вам из этой налить, Николай Модестович?

— Нет, — вяло ответил хозяин.

— Если можно, я вылью себе весь. Глазомер меня никогда не подводит. Остался ровно стакан.

— А опьянеть не боитесь? — суховато остановил его Прокопенко. — Не забывайте, что в нашем рискованном деле опьянение весьма опасно. Пьяный подпольщик — легкая добыча для чекистов.

— Николай Модестович, вы меня обижаете, — взмолился есаул, — неужели вы меня видели когда-нибудь потерявшим самоконтроль?

— В Новочеркасске нет, по раньше, до гражданской войны, в Петрограде…

— Эка хватили! Так ведь раньше я же не был на нелегальном положении, как теперь.

— Ну ладно, ладно, пейте за мое здоровье, — примирительно остановил его Прокопенко и грустно улыбнулся: — Да, действительно, были времена… Все бы отдал, чтобы к ним вернуться.

Когда же Моргунов, закусив коньяк тремя бутербродами, вытер масленые губы платком далеко не первой свежести, Прокопенко встал и, дав понять, что на этом все закончено, поманил гостя в гостиную, усадил в кресло, а сам сел напротив на крутящийся стульчик у рояля сначала спиной к гостю, а потом быстро повернулся к нему лицом. Глаза Прокопенко с большими белками не мигая уставились на есаула.

— Дело есть, Артемий Иннокентьевич. Огромной важности и безотлагательности дело. Слушайте меня внимательно, дружище.

— Я готов, — без особого подъема произнес Моргунов, предполагая, что речь пойдет о чем-то очень серьезном и крайне для него неприятном. Хозяин дома потрогал гладко выбритый подбородок и продолжал:

— Мы с тобой верно служили государю императору в одном полку. Так, кажется?

— Было, Николай, было. И под знаменами этого щеголя, барона Врангеля, в Крыму вместе сражались, это тоже в памяти навеки осталось.

Прокопенко для чего-то притронулся к трем боевым орденам, но тотчас же отдернул ладонь, будто от раскаленных углей.

— Что это вы? — недоуменно спросил Артемий Иннокентьевич.

— Случай один вспомнил, — глухо проговорил хозяин дома. — Его бы забыть полагалось, и тогда бы существовать можно было спокойно, да память не велит. До галлюцинаций иногда доводит при мысли об этом.

— Я от галлюцинаций не лечу, — без вызова в голосе возразил Моргунов, — медицинский факультет не кончал. Это тебе к Сеченову надо было бы обратиться. Да и то в свое время, если учесть, что он давно опочил.

Темные зрачки в глазах Прокопенко замерли.

— Не остри, Артем. Речь веду об очень серьезном. Надеюсь, ты не забыл, что, когда мы стояли в районе Джанкоя, а ты в контрразведке фронта у самого Врангеля действовал, я всего-навсего полковую разведку возглавлял. Выследили мы не кого-нибудь, а самого комиссара полка. К медсестре он ходил на свидания. Реже один, чаще в сопровождении ординарца. Смелый был парень, ничего не скажешь. Санитарная палатка с красным крестом далеко от расположения штаба стояла. Мы ворвались в нее за час до рассвета. Так случилось, что женщина его вскочила раньше, и мне пришлось первым же выстрелом ее уложить. Один из моих разведчиков на мгновение фонариком палатку осветил, и я запомнил, как она падала. Без крика, в одной белой нижней рубашке, раздувшейся колоколом, глаза большие, и столько в них тоски, как у птицы подстреленной. Хотел я того комиссара колодкой маузера оглушить, чтобы живым в плен взять, да сильным он и яростным оказался. Подмял под себя, руку с маузером к земле жмет, вывернуть хочет. С минуту мы боролись. Мой парень фонарик в этот момент зажег и мне предоставилась возможность лицо комиссара рассмотреть. Красивый был комиссар, рослый, волосы густые назад откинуты, губы жестко очерчены, а в глазах такая ярость, будто одним взглядом сжечь хотел. Вырвал он маузер у меня. Но что дальше с ним произошло, не знаю. Или руки у него дрожали от горя, или я удачно отпрыгнул в сторону и по влажному предрассветному песку в темноту уполз, но только выстрела не последовало. Клянусь провидением, повезло мне, как может повезти только в рубашке родившемуся. А возможно, песок в маузер набился и осечка случилась. Словом, пуля не просвистела, и я, как видишь, перед тобой. Теперь все это как кошмарный сон видится. Да и то иногда.

Есаул нервно дернул плечом и развел руками.

— Не понимаю, Николай Модестович, с какой целью вы мне это рассказываете?

— Сейчас поймешь, Артемий Иннокентьевич. Это исповедь. А рассказываю я потому, дорогой ты мой, что человека, о встрече с которым исповедуюсь, не далее как в прошлую субботу встретил на Московской улице нашего Новочеркасска в магазине.

— Его? — побелев, воскликнул есаул и с надеждой спросил: — Но, Николай Модестович, быть может, вы обознались? Усталость, расстроенные нервы и все такое прочее?

Прокопенко отрицательно покачал головой.

— Исключается. Этого человека я бы и на том свете узнал. Ведь целую минуту глядели друг другу в глаза… Он был в магазине в форме кавалериста, в синих петлицах его шпалы. Очевидно, сейчас занимает в Персиановке должность как минимум начальника штаба полка. Вот так-то, Тема.

— Господи, смилуйся, — простонал опешивший есаул и клешневатыми руками стал комкать рукав пиджака. — Ну почему не в Киеве, не в Смоленске, на худой конец, не в Баку? Зачем он нам здесь, в Новочеркасске? Ведь так хорошо обосновались…

— Трагическая случайность, не больше, — холодно пояснил Прокопенко. — Однако разве от этого легче?

В глазах у Артемия Иннокентьевича заметался страх, и даже щеки, минуту назад багровые от выпитого коньяка, покрылись мертвенной бледностью.

— Николай Модестович, так ведь это же полнейшая перспектива провала. Рано или поздно он опознает вас, и вся наша подпольная группа будет раскрыта! О! Вы не хуже меня осведомлены, что в ГПУ работают люди с железными нервами. Круг настолько сузился, что я не вижу из него выхода.

— Спокойнее, мой друг, — перебил его Прокопенко, — не надо паниковать раньше времени. Выход есть… суровый, но единственный. Этого человека при первой возможности надо…

Артемий Иннокентьевич заглянул в глаза Прокопенко и замер от ужаса. В этих остановившихся глазах не было ничего, кроме беспощадной решимости. И, поняв, какие слова тем не были досказаны, есаул весь побелел.

— Нет! — замахал он руками. — У меня это не получится. Я не в силах выстрелить в безоружного человека. Это не в открытом бою. Сдадут нервы… Я не смогу, Николай Модестович, это мое первое и последнее слово…

— Сможешь, — глухим твердым голосом оборвал его Прокопенко. — Сможешь, Тема. Ты не институтка, а заслуженный офицер доблестной русской армии. Выбор пал на тебя, и это решение уже сообщено в парижский центр.

— Я отказываюсь! Я уеду куда глаза глядят! — истерически закричал бывший есаул.

— Дело ваше, — переходя на сухое «вы», предупредил Прокопенко, и на щеках его заходили желваки. — Однако, я надеюсь, вы не забыли статью седьмую устава нашей организации? Могу процитировать и освежить тем самым вашу память. «Если же я словом или делом предам интересы моих товарищей, то заслужу вечное презрение и смертный приговор. И пусть всякая память обо мне, как и прах мой, будет навеки рассеяна».

Моргунов молчал, закрыв ладонями лицо.

— Одну минуточку, Артемий Иннокентьевич, — мягче сказал Прокопенко, — я сейчас.

Он отлучился из комнаты и вернулся, неся в руке полный фужер коньяка, накрытый ломтем белого хлеба, густо намазанного осетровой икрой.

— Выпей, Тема, — сказал миролюбиво Прокопенко, — и возьми себя в руки. Хочу по-дружески напомнить, что в данной ситуации твой отказ равносилен предательству. Чего же ты хочешь? Чтобы наша новочеркасская подпольная группа перестала существовать? Ты же не наивная тургеневская барышня и прекрасно понимаешь, что в этом случае полное досье на тебя будет доставлено в местное отделение ГПУ, и последствия, надеюсь, тебе ясны.

Артемий Иннокентьевич пил коньяк, и зубы его стучали о дорогой хрусталь. Он молча кивнул, молча прожевал бутерброд.

— Работайте и дальше под дурачка-гармониста дядю Тему, — благословил его Прокопенко. — Это хорошо, что вы уже стали кумиром местной толкучки. Изучайте настроения людей, приближайте обиженных Советской властью. И еще запомните, что наш сегодняшний разговор отнюдь не означает, что я немедленно вложу в ваши руки пистолет с обоймой и заставлю действовать. Надо еще многое выяснить, прежде чем принять решение. А вдруг все же произошла ошибка и этот красный командир ничего общего не имеет с тем комиссаром, бабу которого я уложил в Крыму? Извините меня за некоторую нервозность нашего разговора.