Вскоре они уже были в темной прихожей, а затем на лестнице.
— Объясни же наконец... — резко сказал Лоран.
— Еще минутку. Я отпущу машину, мы пойдем пеш-к о м , — это успокоит меня.
Несколько минут спустя братья уже шагали по широкой средней дорожке бульвара Вожирар.
— Итак? — коротко спросил Лоран. — Что означает все это представление? Что случилось? Чего ты от меня хочешь?
— Случилось т о , — ответил Жозеф, отчеканивая каждое слово, — случилось то, что отец четыре дня тому назад уехал.
— Уехал? Отец путешествует?
Жозеф остановился, схватил Лорана за отвороты пиджака, два-три раза яростно встряхнул его и проговорил, стиснув зубы:
— Хочешь видеть идиота? Вот он — перед тобою. Хочешь видеть простофилю? Смотри — вот он. Хочешь видеть ловкача, которого обвели вокруг пальца? Ну так смотри, смотри на Жозефа Паскье.
Лоран осторожно, но решительно пытался разжать пальцы Жозефа.
— Ты все только о себе, — сказал он раздраженно. — Скажи наконец что-нибудь о папе, я начинаю терять терпение.
Жозеф понурил голову с сокрушенным, почти ханжеским видом.
— Вот что значит разыгрывать из себя великодушного человека, — жаловался о н . — Вот что значить разыгрывать благородство. Впервые я дал папе денег. Ты знаешь, сумма немалая. Я дал двенадцать тысяч. Слышишь: двенадцать тысяч, двенадцать тысяч! Двенадцать кредиток по тысяче франков! А как только деньги оказались у него в руках — он сбежал.
— Куда же он уехал?
— В Алжир.
— В Алжир, в июне?
— Ах, солнца он не боится. Жары не боится.
— Он уехал не один?
— Уж конечно, не один.
— С кем же?
— С секретаршей, с девицей в узкой юбке.
— Вот я тебе это и предсказывал.
— Да, правда, ты, ты, обычно ничего не смыслящий, предсказал это... И это, пожалуй, свидетельствует о том, что я болван!
Жозеф расхохотался.
— Итак, я болван. Вот первая новость. Только этого мне и недоставало! Я сам преподнес себе это звание. Заплатил за него двенадцать тысяч. Теперь я во всеоружии.
Жозефа охватил безудержный гнев. Лоран, задумавшись, тайком поглядывал на него. В голосе Жозефа, в его движениях, его поведении было что-то непонятно-фальшивое, что-то искусственное, вызывавшее возмущение. Старший брат порылся во внутреннем кармане пиджака. Он осторожно извлек оттуда двойную открытку и подул на створки, чтобы они раскрылись.
— Но как же ты все это узнал? — спросил Лоран.
— Очень просто — вот из этой открытки. Она из Марселя. Можешь ознакомиться.
Лоран сразу же узнал крупный, угловатый и жесткий почерк, отнюдь не соответствующий, по его мнению, характеру отца. Послание содержало лишь несколько строк:
«Дорогой Жозеф, — писал доктор, — у меня, конечно, уже никогда в жизни вторично не представится случая осуществить давнюю мечту — мечту постранствовать по нашей планете и в первую очередь по нашей прекрасной североафриканской колонии. Я уезжаю. Надо уметь разрывать цепи и следовать велениям судьбы. Поставь себя на мое место, и ты одобришь меня. Я вывезу оттуда какой-нибудь замечательный труд и при помощи его добьюсь академической премии. Это позволит мне возвратить тебе долг. Матери твоей я сказал, имея в виду первый вечер, что уезжаю к больному в провинцию. Я рассчитываю, что все вы окружите мать вниманием и заботой: вы всегда были примерными детьми, несмотря на вашу склонность читать мне мораль.
Я еще напишу вам, а пока дружески целую вас всех. Р. П.»
Лоран сложил открытку и несколько минут шел молча. Жозеф продолжал нарочито и даже театрально негодовать.
— На этот раз вам не удастся упрекать меня в эгоизме, — бормотал он. — Я дал двенадцать тысяч. Зато какой урок! Какой урок!
— Уму непостижимо! — шептал Лоран. — Уму непостижимо! И уже прошло четыре дня! И мама не сообщила никому из нас! Быть может, она подумала, когда он исчез, что он ранен, попал в какую-нибудь катастрофу...
Жозеф покачал головой.
— Если бы он попал в катастрофу, она сразу догадалась бы и всех нас подняла бы на ноги. Помнишь, когда его задержали за то, что он надерзил полицейскому, она сразу поняла, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Они живут вместе сорок три года. Она знает его лучше, чем он самого себя. Она, должно быть, заранее предчувствовала эту дикую выходку.
— Чудовищно!
— Нет, уверяю тебя, все очень просто. Несмотря на открытку, несмотря на историю с больным провинциалом, она, вероятно, вдруг поняла, что наступил день расставания — расставания, которого она ждала, которого опасалась уже целых сорок три года.
— Да, возможно, что и так, — молвил Лоран.
— Но она не хотела говорить с нами об этом, — продолжал Жозеф.
— Это я понимаю, — прервал его Лоран. — Я как-никак отлично знаю ее. Она не хочет, чтобы мы сурово судили о папе. Она предпочитает разыгрывать комедию: «Он еще не возвратился». Это вполне в ее духе.
— Печально, что так не может долго продолжать-с я , — сказал Жозеф.
— Она, быть может, надеется, что он с минуты на минуту вернется.
— К несчастью, это заблуждение. У него на траты двенадцать тысяч франков. Их хватит на несколько месяцев, даже если жить на широкую ногу. А чтобы бросать деньги на ветер, нужна особая привычка, которой у него нет.
— А как ты догадался, что секретарша...
— Тут, друг мой, сделали свое дело мои соглядатаи.
— Почему же, — ответил, помолчав, Лоран, — почему ты ничего не сказал остальным?
Жозеф возразил:
— Сюзанна неуловима, особенно с тех пор, как живет одна. Сесиль в Швеции, Фердинан... На Фердинана вообще рассчитывать нечего. Тебе не кажется странным, что я потревожил тебя при таких обстоятельствах?
Лоран покачал головой.
— Ты мог бы все объяснить мне по телефону... Я не знал, как держать себя. Ты нелепо советовал мне: «Скажи ей что-нибудь приятное... » Сам знаешь, что достаточно обратиться с такой просьбой, чтобы человек не мог рта раскрыть и сказать вообще что бы то ни было.
— У тебя недостает воображения.
— Возможно. Все это очень грустно. Я страшно устал.
— Ты, конечно, догадываешься, что мама без гроша, — вдруг сказал Жозеф. — Папа ни на минуту не усомнился в том, что мы сделаем все необходимое.
— Действительно, не в этом дело.
Жозеф опять схватил брата за борта пиджака.
— Сам понимаешь, запасных денег у них не было. Сейчас, перед твоим приходом, я сунул маме кредитку в пятьсот франков.
— Что она сказала?
— Ничего, ни слова. Это ей на первое время. Потом я ей растолкую, что это от нас всех. Не могу же я быть дойной коровой всей семьи.
— Жозеф!
Снова молчание. Теперь братья огибали Люксембургский сад. Летняя ночь благоухала свежей листвой.
— Я буду как можно чаще ходить к ней обедать.
— Конечно, ты одинокий...
И вдруг, словно вновь заполоненный духом зла, Жо-зеф прошептал, причем лицо его покрылось множеством морщинок:
— Позволь, однако! Если ты будешь обедать у нее каждый день, так твоя доля помощи ей, естественно, должна повыситься.
— Жозеф! — проговорил Лоран глухим голосом. — Жозеф! Ты вызываешь у меня отвращение.
Жозеф кивал головой, как лошадь.
— Не понимаю почему, — ответил он. — Я опять оказался бы в дураках.
Лоран промолчал. Жозеф добавил наставительно:
— Люди, не имеющие на руках детей и стариков, не знают, что такое жизнь. Я говорю так, поверь, не потому, что ты холостяк.
Некоторое время они опять шли молча и наконец оказались на улице Гэ-Люссака. Вдруг Жозеф примирительно улыбнулся.
— А у тебя незаурядный литературный дар.
— Что ты имеешь в виду?
— Имею в виду твою статью, статью в «Натиске». Ты мог бы предложить ее и в мою газету.
— В какую газету? У тебя газета?
Жозеф воздел руки к небесам.
— Ты решительно ничего не знаешь. Находись я сейчас в веселом настроении, я расхохотался бы. У всякого в моем положении есть собственная газета, без нее нельзя. Ну, разумеется, имя мое не значится на первой странице, и даже на последней его нет. Не в этом суть. Ты — рассеяннейший из ученых. А я твою статью охотно напечатал бы в «Экономическом обозревателе». Она имела бы огромный успех. Что скажешь на это, малыш?
Лоран медленно поднял руку.
— Ничего не скажу. Я расстроен и устал.
— В таком случае ступай спать. До свиданья!
Лоран не спеша взобрался на седьмой этаж. Он был утомлен и подавлен. Поднимаясь со ступеньки на ступеньку, он размышлял: «Чтобы работать, чтобы безмятежно создавать что-то, что-то действительно значительное, надо ни с кем не видеться, ни о ком не заботиться, никого не любить. Но какой смысл тогда создавать что-либо? Опять неразрешимая проблема. Куда ни глянь — одни только неразрешимые проблемы!»
Глава XI
