Читаем без скачивания Мир от Гарпа - Джон Ирвинг

Неловко скорчившись, сидел Гарп под боком у Роберты в Актовом зале Школы медсестер. Нервно крутил витой шнурок, на котором болталась смешная плетеная сумка с восточным орнаментом, едва вмещавшая бумажник. Одежда Гарпа и другие свидетельства, удостоверяющие личность, были в большой пузатой сумке Роберты, перекинутой через ее могучее плечо.

— Это Мэнда Хортон-Джонс, — прошептала она, указывая на худую женщину с орлиным носом; низко опустив голову с короткой стрижкой, она гнусаво читала по бумажке скучную, заранее написанную речь.

Гарп не знал, кто такая Мэнда Хортон-Джонс; он молча пожал плечами, покорно слушая ее благоглупости. Речи были самые разные: от резких политических призывов к объединению до сумбурных и трогательных личных воспоминаний о Дженни Филдз. Собравшиеся явно не знали, что им надлежит делать: аплодировать или молиться, высказывать громкое одобрение или мрачно кивать. В зале царила атмосфера скорби, единодушия и боевитости. Чего, по мнению Гарпа, и надо было ожидать — она соответствовала характеру матери и его смутному представлению о феминистках.

— А это Сэлли Девлин, — прошептала Роберта.

На кафедру поднималась женщина с умным, приятным лицом, которое показалось ему знакомым. И Гарп сразу почувствовал необходимость защитить себя от нее.

— Какие прелестные ножки, — прошептал он, чтобы подразнить Роберту.

— Во всяком случае, лучше ваших, — отпарировала она, больно ущипнув его за ляжку сильным большим и длинным указательным пальцами, которые она, наверное, неоднократно ломала в то далекое время, когда еще была Робертом и играла за «Орлов Филадельфии».

Сэлли Девлин с высоты кафедры посмотрела на женщин мягким печальным взглядом, так смотрит учительница на расшалившихся учеников.

— Это бессмысленное убийство не стоит такой помпы, — начала она. — Но Дженни Филдз помогла стольким женщинам, была так терпелива и щедра с теми, кому было трудно… Всем, кто хоть раз обращался за помощью к ней, невыносимо думать, что Дженни больше нет.

Хуже всех в этом зале было Гарпу. Вокруг раздавались всхлипывания и рыдания сотен женщин. Рядом дрожали широкие плечи Роберты. Вдруг чья-то рука, наверное, женщины, сидевшей сзади, впилась в его плечо, обтянутое кошмарной бирюзовой кофтой. Он даже подумал, уж не хочет ли женщина побить его за непотребный вид, но рука просто держалась за его плечо. Возможно, бедняжка нуждается в поддержке. В такие минуты они ведь чувствуют себя сестрами.

Он поднял голову: что еще скажет Сэлли Девлин. Но услышал, что она рыдала.

Что сделалось с залом: чувства переполняли всех, многоголосый шум то утихал, то усиливался. Сэлли пыталась продолжить речь, но взгляд безнадежно метался по странице; ее шуршание многократно усилилось микрофоном. Какая-то женщина мощного телосложения — Гарп где-то ее видел, скорее всего, одна из телохранительниц матери — пыталась помочь Сэлли Девлин сойти с кафедры, но та хотела что-то еще сказать.

— Я ненавижу слезы, и я еще не все сказала, — рыдала она, не в силах совладать с собой. — Ах, теперь уже все равно, — махнула она рукой с таким искренним чувством, что Гарп совсем растрогался.

Крупная, грозного вида женщина оказалась один на один с микрофоном. Публика спокойно ждала, Гарп почувствовал тычок, а может, рука на плече просто вздрогнула. Глядя на большие руки Роберты, сложенные на коленях, Гарп подумал, что рука на его плече, вероятно, совсем маленькая.

Крупная, грозного вида женщина хотела что-то сказать. И публика ждала. Ей пришлось бы ждать вечность. Роберта знала ее. Она встала и начала аплодировать глубокому, тяжкому молчанию женщины у микрофона. Скоро аплодировал весь зал, даже Гарп, понятия не имеющий, в чем дело, захлопал.

— Это джеймсианка, — прошептала Роберта. — Она не может ничего сказать.

И все-таки она покорила присутствующих несчастным, страдающим лицом. Она открыла рот, как будто запела, но ни один звук не вырвался из ее рта. Гарпу померещилось, что он видит толстый обрубок языка. Он вспомнил, как мать опекала этих сумасшедших: она никому не отказывала в помощи, ласково привечала всех страждущих. И все-таки высказала однажды неодобрение этому варварству, но, наверное, только одному Гарпу. «Зачем они приносят такую жертву? — сказала она. — Могли бы дать обет молчания, поклясться никогда не разговаривать в присутствии мужчины. Но калечить себя, чтобы кому-то что-то доказать? Это бессмысленно».

Глядя сейчас на эту безумную, Гарп вспомнил все известные в истории случаи самоистязания — кровавого, бессмысленного. И согласился — ничто на свете не выражает с такой силой внутреннюю боль человека. «Мне сейчас очень больно», — говорило огромное женское лицо, тонущее в его собственных слезах.

И тут вдруг маленькая ручка у него на плече причинила боль ему самому; он опомнился, он ведь мужчина на женском ритуале и, обернувшись, увидел усталую молодую женщину, лицо которой было явно знакомо. Но кто это — память его молчала.

— Я вас знаю, — шепнула молодая женщина. Но радости в ее голосе он не услышал.

Роберта велела ему, что бы ни случилось, молчать. Гарп придумал, как решить эту проблему. Он покачал в ответ головой. Из кармана, под которым вздымался накладной бюст, извлек блокнот, а из нелепой сумочки карандаш. Острые, похожие на когти, пальцы впились в его плечо еще сильнее, словно женщина боялась, что он убежит.

«Я джеймсианка», — нацарапал Гарп на листке, оторвал его и протянул молодой женщине. Та даже смотреть на листок не стала.

— Черта с два! — сказала она. — Ты — Т. С. Гарп.

В тишине скорбящего зала, все еще завороженного видом безъязыкой джеймсианки, слово «Гарп» прозвучало словно рык дикого зверя. Роберта Малдун в панике обернулась: странная молодая женщина была ей незнакома.

— Не знаю, кто твой спутник, — продолжала та, — но сам ты — Т. С. Гарп. Я тебя сразу узнала — даже в этом дурацком парике и с огромными сиськами. Ты ни капельки не изменился с тех пор, как затрахал мою сестру до смерти, — кричала она на весь зал.

И Гарп узнал своего врага: последняя, самая младшая из выводка Перси — Бейнбридж! Пушинка Перси, в пятнадцать лет все еще подвязывающая себе подгузники. Может, и сейчас еще подвязывает.

Гарп взглянул на нее: у него груди, без сомнения, больше. Да и вся она до странности бесполая: короткая стрижка — ни мужская, ни женская, черты лица — ни мягкие и ни грубые; военная рубашка с сержантскими нашивками и нагрудным значком с изображением женщины, претендующей на пост губернатора Нью-Гэмпшира. Потрясенный Гарп узнал Сэлли Девлин. Вот кто, значит, она. Будет чудо, если она победит.

— Хэлло, Пушинка, — сказал Гарп и увидел, как Бейнбридж вздрогнула, услыхав ненавистное прозвище, которым ни один человек больше ее не называл. — Бейнбридж, — ласково проговорил Гарп.

Но друзьями им было уже не стать. Опоздали на годы. Те самые годы, которые прошли с той давней ночи, когда Гарп откусил ухо Балдежки и трахался с Куши в изоляторе Стирингской школы, хотя совсем не любил ее. Он не был у Куши на свадьбе. Не был и на похоронах. То ли Пушинка лично против него имела зуб, то ли ненавидела вообще всех мужчин, но сейчас она торжествовала — ее заклятый враг у нее в руках.

Роберта обняла большой теплой рукой Гарпа и встревоженным голосом приказала:

— Ни слова! И скорее отсюда!

— Здесь мужчина! — вдруг закричала Бейнбридж, взорвав горестную тишину Актового зала Школы медсестер. Этот возглас исторг похожий на мычание звук даже у страдающей джеймсианки на сцене. — Здесь мужчина! — визжала Пушинка. — Это Т. С. Гарп! Сам Гарп здесь!

Роберта попыталась протолкать его к выходу. Но даже сам Роберт Малдун не мог бы сейчас пробиться сквозь этот заслон из женщин.

— Пожалуйста, пропустите, — говорила Роберта. — Она была его матерью… Вы, наверное, знаете… Это ее единственный сын.

«Моя единственная мать!» — думал Гарп, с трудом пробираясь вслед за Робертой; Пушинка Перси не могла так легко отпустить своего врага и успела впиться острыми длинными ногтями ему в лицо. Потом сорвала с его головы парик. Гарп выхватил парик и прижал к своей пышной груди, точно это имело теперь какое-то значение.

— Он до смерти затрахал мою сестру! — вопила Пушинка. Каким образом в ее бедной голове могло сложиться это представление о Гарпе, он так никогда и не узнал. Но Пушинка явно была в этом убеждена. Она перелезла через спинку сиденья, на котором сидел Гарп, и двинулась вслед за ним и Робертой, которая наконец сумела пробиться к проходу.

— Она была моей матерью, — сказал Гарп женщине, которая, показалось ему, сама собиралась стать матерью. В насмешливом взгляде женщины Гарп прочел благоразумие и доброту; но сейчас в нем было больше сдержанного презрения.

— Пропустите его, — бесстрастно проговорила беременная.