Все эти интрижки, которые нельзя было оправдать страстью, оставляли после себя горечь. "Одурманиваться - не значит наслаждаться жизнью". Гюго жаждал избавиться от искушений даже ценою страдания.
После трагедии в Вилькье, после смерти Леопольдины и Клер у Гюго возникла потребность поверить в то, что он когда-нибудь встретится с усопшими. "Нежный ангел, ужель это так невозможно плиту приподнять и с тобой говорить?" Он размышлял о загробной жизни. Он стремился создать для себя философию религии, изучал оккультные науки, учившие, что даже в этом мире возможно общение с душами отошедших. Такими мыслями и объясняется тот затуманенный и отчужденный взгляд, какой бывал тогда у Гюго, человека еще молодого, сильного и по всей видимости торжествующего. Девятнадцатого февраля 1848 года, сидя в своем кресле пэра, погрузившись в неопределенное раздумье, он написал на листке бумаги: "Нужда ведет народ к революциям, а революции ввергают его в нужду". Вначале он думал о возможностях борьбы, но затем, поняв, что он одинок, отказался от этой мысли. "Лучше уж не восставать, чем восставать в одиночку, - сказал он графу Дарю. - Я люблю опасность, но не желаю оказаться в смешном положении". И так он продолжал играть свою роль с болью в сердце.
ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ. ВРЕМЯ РЕШЕНИЙ
1. КОШЕЛЕК ИЛИ СЕРДЦЕ
То, что теряют во время жатвы,
восполняют во время сбора винограда.
Виктор Гюго
В феврале 1848 года Франция, уже восемнадцать лет терпевшая режим Июльской монархии, стала выражать недовольство. Либералы и республиканцы требовали на своих банкетах избирательной реформы, засуетились легитимисты и бонапартисты; кое-кто заговорил даже о революции. Король Луи-Филипп усмехнулся. "Я ничего не боюсь, - сказал он бывшему королю Жерому Бонапарту и, немного помолчав, добавил: - Без меня им не обойтись". Виктор Гюго со спокойствием художника взирал на этот волнующийся океан. Избирательная реформа его совершенно не интересовала, социальные вопросы занимали его гораздо больше, чем парламентские дебаты. Старый король был весьма любезен с ним и охотно противопоставил бы его, как сторонника монархии, Ламартину, который свой авторитет поэта поставил на службу защиты реформ. Но Гюго не предлагал своих услуг. Чего он опасался? Что падет министерство? Что король должен будет отречься от престола? В этом случае его дорогая принцесса Елена станет регентшей, а он сам - всемогущим советником. Установление же Республики казалось ему тогда и нежелательным и невозможным.
Отправившись 23 февраля в палату, чтобы узнать новости, он встретил на улицах множество солдат и простолюдинов, которые кричали: "Да здравствует армия! Долой Гизо!" Солдаты болтали и шутили. В зале ожидания он встретил взволнованных и напуганных людей, собиравшихся кучками. Он обратился к ним: "На правительстве лежит тяжелая вина. Оно довело дело до опасного положения... Бунт укрепляет министерство, но революция ниспровергает династию". В этот день его воображение заполнили символические образы моря. Он отметил в своей записной книжке, что во время бунта народ подобен океану, по которому плывет корабль правительства. Если корабль кажется утлой ладьей, это означает, что бунт превратился в революцию.
Вслед за тем он пошел на площадь Согласия, желая смешаться с толпой, так как был человеком мужественным, любителем зрелищ и верил лишь тому, что видел собственными глазами. Солдаты стреляли, были раненые. Среди "блузников" он заметил очаровательную женщину в зеленой бархатной шляпке, которая, приподняв юбку, обнажила прелестную ножку. Возвышенный фавн. У моста Карусель он встретил Жюля Санда - "Самого косматого из лысых", и тот спросил его: "Что вы об этом думаете?" "Бунт будет подавлен, - ответил Гюго, - но Революция восторжествует".
Великие события не мешают искать маленьких развлечений. В ту самую ночь, когда происходил мятеж, Гюго, прежде чем возвратиться в лоно семьи, отправился ужинать к божественной Алисе Ози, недавно ставшей любовницей художника Шасерьо, который обожал ее, хотя она его всячески мучила. "На ней было жемчужное колье и красная кашемировая шаль удивительной красоты". В присутствии своего любовника она приоткрыла корсаж для того, чтобы показать Гюго "очаровательную грудь, прекрасную грудь, какую воспевают поэты и покупают банкиры". Затем она уперлась каблучком в стол и подняла платье, так что стала видна до самой подвязки прелестнейшая в мире ножка в прозрачном шелковом чулке. Шасерьо чуть не упал в обморок. В книге "Увиденное" Виктор Гюго набросал темпераментную сцену под названием "С натуры", где Шасерьо назван Серьо, Алиса Ози - Зубири. А тем временем на бульваре Капуцинок происходила перестрелка, мятеж превращался в революцию.
Когда Гюго поздно вечером возвратился домой, под аркадами домов, окружавших Королевскую площадь, находился в засаде целый батальон. Во мраке смутно мерцали штыки. На следующее утро, 24 февраля, он наблюдал со своего балкона толпу, окружавшую здание мэрии. Мэр округа Эрнесто Моро пригласил его к себе и рассказал о резне, происходившей на бульваре Капуцинок. Всюду воздвигались баррикады. В восемь часов тридцать минут утра, после того как пробил барабан, мэр объявил, что министерство Гизо пало и что Одилон Барро, сторонник реформы, взял власть в свои руки. На Королевской площади провозглашали: "Да здравствует реформа!", но на площади Бастилии, где Моро повторил свое сообщение, его шляпу прострелила пуля. Вместе с мэром Гюго, отважный пловец, бросился в море людское и добрался до Бурбонского дворца, где Тьер с едким сарказмом сообщил ему, что палата распущена, король отрекся от престола, а герцогиня Орлеанская провозглашена регентшей. "О, волна все поднимается, поднимается, поднимается!" - со сдержанной радостью повторял маленький Тьер, которого падение Гизо вознаграждало за все. Он горячо убеждал Гюго и мэра VIII округа, что надо отправиться в министерство внутренних дел к Одилону Барро и договориться с ним: "Ваш квартал (Сент-Антуанское предместье) может иметь в данный момент решающее значение".
Все происходило так, как представлял себе Гюго. Одилон Барро вел себя с обычной своей вялостью и, хотя стоял засунув руку за отворот сюртука, подражая Наполеону, не проявил его решимости. Регентство?
- Да, конечно, - сказал Барро, - но будет ли оно санкционировано парламентом? Нужно, - продолжал он, - чтобы герцогиня Орлеанская привезла графа Парижского в палату депутатов.
- Палата распущена, - ответил Гюго, - если герцогиня и должна куда-нибудь направиться, то в ратушу.
С этой целью Гюго и мэр поспешили в Тюильри, чтобы уговорить Елену Орлеанскую. Но, к их сожалению, она уже направилась в здание палаты.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
