Затем я полетел в Полтаву в армейскую группу Кемпффа, а оттуда 30 марта в дивизию “Великая Германия”, в танковую дивизию СС “Адольф Гитлер” и 31 марта в корпус генерала фон Кнобельсдорффа. Везде я пытался получить в первую очередь ясное представление о боевом опыте “тигров”, чтобы знать об их тактических и технических возможностях и сделать выводы для будущей организации танковых соединений, вооруженных “тиграми”. Свое первое посещение фронта в качестве генерал-инспектора я закончил 1 апреля прощальным визитом в Запорожье к Манштейну. [419]
Итоги этой первой поездки по фронтам нашли свое отражение в моей беседе со Шпеером об увеличении выпуска танков “тигр” и “пантера” и в докладе Гитлеру 11 апреля в Берхтесгадене (Оберзальцбург), который мне пришлось увидеть тогда впервые. Вилла фюрера “Бергхоф” примечательна тем, что в той ее части, в которой нам удалось побывать, мы не видели соединенных меж собой комнат. Величаво выглядел лишь большой приемный зал, из окна которого открывался чудесный вид на горы. В зале было несколько дорогих ковров и картин, среди последних красовался великолепный Фейербах; перед камином имелось специальное возвышение, на котором Гитлер проводил ночные часы после так называемой вечерней трапезы в узком кругу своей свиты – военных и партийных адъютантов и секретарш. Я никогда не принадлежал к этому кругу.
В тот же день я посетил Гиммлера, с которым обсудил вопросы, связанные с координацией организации танковых соединений войск СС и танковых соединений сухопутных войск. В моих стремлениях я достиг лишь частичного успеха. Гиммлер особенно не хотел соглашаться с моим желанием отказаться от новых формирований. Правда, Гитлер признал во время моего доклада 9 марта, что новые формирования имеют слабые стороны, однако в вопросе войск СС Гитлер вместе с Гиммлером за спиной солдат втихомолку вынашивал идею создания независимо от сухопутных войск, к командованию которых фюрер никогда не питал полного доверия, приватной армии – своего рода гвардии преторианцев. От нее он ожидал величайшей преданности и готовности к любым действиям также в случае, если сухопутные войска, скованные в своих действиях старыми прусско-германскими традициями, откажутся следовать за Гитлером.
Такая двойственная политика Гитлера и Гиммлера поставила после войны войска СС в крайне неприятное [420] положение, так как им начали ставить в упрек промахи остальных частей СС и особенно полицейских отрядов службы безопасности. Уже во время войны беспрерывное предпочтение войскам СС при выделении им резерва и определении его силы, при вооружении и оснащении вызывало справедливое негодование в менее счастливых соединениях сухопутных войск. И если чувство товарищества на фронте стояло выше такой несправедливости, то это только благодаря самоотверженности германского солдата, который оставался одним и тем же независимо от того, какого цвета носил он мундир.
День 12 апреля я использовал для того, чтобы нанести визит начальнику генерального штаба военно-воздушных сил генерал-полковнику Ешонеку. Я встретил усталого человека в совершенно подавленном настроении. У нас не состоялось даже официальной беседы о вещах, которые имели прямое отношение к обоим родам войск – как к бронетанковым, так и к военно-воздушным силам. Тем более, нам не удалось достигнуть никакого сближения. Вскоре после нашей встречи (в августе 1943 г.) Ешонек не вынес обвинений Гитлера и Геринга в бездействии военно-воздушных сил и покончил жизнь самоубийством. Он последовал примеру своего товарища Удета, который сделал такой же отчаянный шаг в ноябре 1941 г., так как не мог найти другого выхода из своего положения, понимая, что необходимо для ведения войны, и видя неспособность и бездействие Геринга. Мой визит к главнокомандующему военно-воздушными силами так и не состоялся из-за напряженной внеслужебной деятельности этого господина.
Вернувшись в Берлин, 13 апреля я имел продолжительную беседу со Шмундтом. Учитывая безнадежную обстановку, создавшуюся в Африке, я стремился побудить его помочь мне вывезти оттуда на самолетах танковые экипажи, ставшие излишними в настоящих условиях, а главное, имевшие хорошую подготовку в [421] результате долголетнего обучения командиров и их помощников по технической части. Вероятно, я неубедительно говорил с Шмундтом или он сам нечетко доложил Гитлеру о моем желании, ибо когда я на последовавшем вскоре докладе фюреру сам изложил ему свою просьбу, то потерпел неудачу. Интересы сохранения престижа, как это часто бывает, победили разум. Самолеты, летавшие в большом количестве порожними в Италию, могли бы захватить этих ценных людей и обеспечить нам формирование и пополнение частей как в тылу, так и на фронте. Об этом я доложил еще раз в Оберзальцберге 29 апреля; в этот же день вместе с Буле, Кейтелем и Шпеером были разрешены вопросы организации и вооружения.
В Африку продолжали отправлять и там “сжигать” все новые и новые части, туда были посланы и танковые подразделения, вооруженные новейшими “тиграми”. Не обращалось внимание ни на какие возражения; то же самое делалось и позднее при обороне Сицилии. Когда я хотел вернуть танки “титр” на материк, вмешался Геринг: “Не могут “тигры” взять шест и перепрыгнуть через Мессинский пролив. Вы должны с этим согласиться, генерал-полковник Гудериан!” Я ответил: “Если вы действительно господствуете в воздухе над Мессинским проливом, то “тигры” могут вернуться таким же образом, каким они попали на Сицилию”. На это воздушный специалист ответил молчанием. “Тигры” остались в Сицилии.
30 апреля из Берхтесгадена я вылетел в Париж, чтобы нанести первый визит главнокомандующему войсками на западе фельдмаршалу фон Рундштедту, осмотреть находящиеся на западе танковые соединения и проверить оборонительные возможности Атлантического вала в противотанковом отношении. В 81-м армейском корпусе у моего старого сослуживца по Франции генерала Кунтцена, находившегося в Руане, я получил информацию об обороне побережья, затем посетил 100-й танковый полк в Ивето, вооруженный [422] французскими трофейными танками. Здесь меня застала телеграмма Гитлера, который вызывал меня на совещание в Мюнхен.
В Мюнхен я прибыл 2 мая. Первое совещание состоялось 3 мая, второе – 4 мая в присутствии моего начальника штаба Томале, вызванного из Берлина с новыми материалами. На этих совещаниях, на которых присутствовали верховное командование вооруженных сил, представители главного штаба вооруженных сил, начальник генерального штаба сухопутных войск со своими ответственными работниками, командующие группами армий “Юг” – фон Манштейн и “Центр” – фон Клюге, командующий 9-й армией Модель, министр Шпеер и другие, стоял очень серьезный вопрос – должны ли группы армий “Юг и “Центр” Восточного фронта в недалеком будущем (летом 1943 г.) начать наступление.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
