Как-то у наших критиков повелось, что пересказ содержания роли, кстати мало индивидуализированный, не восполняет отсутствующего анализа (исполнения) роли. Да и пересказ-то ведется от «вообще», а не от того, как роль понимает данный актер. Сохраняю письмо к А. Г. Образцовой[268] по поводу рукописи книги обо мне.
Дорогая Анна Георгиевна!
Сделал все пометки. При желании карандаш можно стереть, а с пометками не считаться.
За счет того, что, с моей точки зрения, может быть выпущено, надо было бы сказать о Кавалере. Это роль этапная.
Кое-что для меня явилось новым.
Так, Соболевский, с легкой руки Ю.А., стал декоративен… Не согласен. Это неверно.
Кое-какие «показные» черты характера были включены в образ умышленно и играли весьма заметную и положительную роль в характеристике. Но они были минимальные и преднамеренные. А кроме того, «декоративное» не в силах повергать в обмороки, да еще старых партийцев. Оно не вызовет той ненависти в зале, которую удавалось нагнетать мне и на основе которой Ю. Д., приходя, говаривал: «Боюсь, не кончится добром, Коля!» Оно не заставит коммунистов бросаться на сцену с револьвером в руках, как это бывало на моих спектаклях в НКВД.
Кстати, эти примеры, чрезвычайно редкие в биографии актеров, были бы в книжке интереснее и правдивее, чем то, что вы нашли нужным сказать о Соболевском.
Эта страница в моей биографии чрезвычайно мне дорога, она говорит о моем вмешательстве в жизнь и явилась принципиальной победой: так в те времена «врагов» не играли. Я едва ли не первый или один из первых сыграл «врага» жизненными, реалистическими средствами, благодаря чему он так сильно воздействовал на зал, за что мне и попадало на всех дискуссиях, где велись споры о том, как надо играть отрицательную роль. А Ростов, хорошо знакомый с такого сорта людьми, в один голос говорил, что такого они знали.
О Карле[269].
На меня Ю.А. обиделся сильно и надолго за то, что я протестовал против предложенного им решения спектакля и ролей. А Виноградов — художник этого спектакля, воплотитель этого порочного решения, а может быть, и автор его — в натянутых отношениях со мной и до сих пор.
Новое прочел и об Арбенине, к моему большому огорчению…
Об Отелло — разговор старый…
Читать о том, что мне ставилось в вину 6 лет назад, да еще людьми… да еще теми, кто у меня видел только дурное… Да неужели я такая бездарь, что за шесть лет ничего не понял в себе?!..
…Я не могу с этим примириться. Мне это непонятно. Это не объективно. Я этому не верю.
Люди, тысячи людей заставляют меня не верить вам. Эти тысячи не поверят и в книжку.
А мне жаль. Мне горько, что первая книжка обо мне, а скорее всего, и последняя, не дает мне радости.
Вот то горькое (в чем я не стесняюсь сознаться), что заставило написать вам это затянувшееся письмо.
Привет.
Желаю успеха.
Н. М.
23/VII
О СОВРЕМЕННОМ РЕПЕРТУАРЕ
Современная пьеса, как и всякая пьеса, работает-стреляет не в том случае, когда она получила благодаря стараниям театра хорошую рецензию, а в том случае, когда ее смотрят.
Получается так: нам важно получить политический паспорт спектаклю, а какова будет его судьба зрительская, это вопрос второстепенный. Выходит так, что мы зарабатываем деньги на классической пьесе, чтобы выпускать спектакли, делающие нам политическую репутацию, хоть пусть пьесу эту никто не смотрит. Неверная точка зрения! Порочная практика!
…В своих спектаклях мы в значительной степени хотим выехать на именах и на затраченных на декорации суммах, а не на строго продуманной пьесе, не на точно решенном спектакле и выисканном оформлении, не на хорошо организованной кассе.
Как это можно допускать, чтобы декорации к любому спектаклю требовали по полтора-два пульмана на перевозку? Ну что прибавится к зрительскому впечатлению, если бревенчатые стены, вместо написанных, будут тяжело и плохо сделаны из дерева? Я предлагаю впредь ставить художникам жестокие условия: решать декорации не по принципу что подороже и потяжелее, а что выразительнее и дешевле. Хочу простоты от большой фантазии, а не нагромождений от ее скудости.
…А.Л.[270] говорил, что последние спектакли[271] — «Чаша» и «Мнение» — выровняли репертуарную линию театра. Вот тебе раз? Во-первых, не выровняли, ведь она в прошлом сезоне, как мне помнится, уже была «выровнена». Мы выравниваем то, против чего в прошлом протестовали — «Перекресток», «Мадлен», «Роковое наследство», — мы же ими «выравнивали» репертуарную линию!
Не пора ли прекратить его «выравнивание», перестать делать вид дела и начать делать полноценное искусство. Это дважды выгодно — и делать дело будем и выравнивать его не надо будет!
11/VIII
ХАРЬКОВ
Был на концерте в Доме отдыха научных работников. Приняли горячо. Обратно ехали с молодым научным работником, который взволнованно хвалил мой «Русский характер». В темноте я не обратил на него особенного внимания. Оказалось, что он — урод. В последний день войны близко от него разорвалась мина — раздробила ему челюсть, оторвала губы и часть носа…
«На пути в санбат стеганула разрывная в руку и совсем у санбата осколком снаряда ранило ногу… Вот так и кончил последний день войны… Тяжело мне было слушать ваш рассказ, очень тяжело, я было стал вас ругать за жестокость… Дослушал до конца с большим трудом… А дослушав, остался чрезвычайно вам признателен. Он дал мне силы жить… Хотя, Николай Дмитриевич, кабы вы знали, как невыносимо тяжело без своего лица… вместо этого, — потрогав свое лицо, сказал он, — уродства я имел смазливое… Особенно в моем возрасте тяжело…»
12/VIII
«ОСОБОЕ МНЕНИЕ»
Насчет этого опуса театра у меня тоже особое мнение, не совпадающее с газетами.
Политический ширпотреб, который может идти только как принудительный ассортимент. Вот так холодные сапожники от политики и искусства дискредитируют жизненно необходимое дело.
Я испытывал какое-то личное оскорбление, когда талантливые артисты, принося максимум умения, изобретательности, таланта, за весь свой труд остаются ненужными, неинтересными, никчёмными. И особенно это остро чувствуешь, когда вправо от тебя мирно похрапывают, а влево ругаются за истраченные деньги на билеты.
Зал сегодня офицерский, политически воспитанный, но… Вот так можно зрителя отучить любить современную тему.
В спектакле и пьесе все верно, все на месте, до тошноты размеренно, каждая мысль сама по себе и полезна и ценна, а произведение до того серо и беспросветно, что слов не находишь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
