Трясясь в седле, Матвей Цыба радовался в душе тому, что всеобщая беда вдруг обратилась для него великим благом. Он стал сказочно богат и к тому же выбрал укромное место, где можно было переждать татарское нашествие. До Дедославля Матвей Цыба решил добираться укромными путями, дабы исключить любые ненужные встречи и расспросы. Знакомых у него было очень много по городам и весям, поскольку всякая торговля располагает людей к общению и заключению различных сделок. По этой причине Матвей Цыба объехал стороной городок Карачев и несколько сел, лежащих поблизости от него. В Карачев частенько наведывались торговцы из Козельска, иные даже проводили там всю зиму. Случайно столкнуться с кем-нибудь из этих людей Матвею Цыбе совсем не хотелось.
Когда стемнело, гридни стали упрашивать Матвея Цыбу завернуть в какую-нибудь деревушку, чтобы заночевать там. Но осторожный Матвей Цыба не решился на это. По его мнению, они еще недалеко отъехали от Брянска и Карачева, поэтому запросто могли встретить знакомое лицо в самый неподходящий момент. Ночь боярин Матвей и его люди провели в лесу у костра.
На рассвете они продолжили свой путь на восток, по-прежнему избегая городов и селений.
Когда до Оки было уже рукой подать, один из боярских гридней заметил густой дым над лесистым косогором. Матвей Цыба выслал его вперед, чтобы узнать, что это полыхает за лесом. Гридень ускакал да и сгинул. Сколь ни ждал его Матвей Цыба, назад он не воротился. Одолеваемый недобрыми предчувствиями, боярин с оставшимися слугами решил объехать опасное место стороной. Внезапно из дальнего леса вынырнули всадники на лохматых приземистых лошадках, было их не меньше тридцати.
«Татары!» — крикнул гридень Самоха, вглядевшись в стремительно приближающихся наездников в мохнатых шапках с длинным узким верхом.
От этого испуганного вопля внутри у Матвея Цыбы словно что-то оборвалось. Ему захотелось упасть на снег и разрыдаться от жгучей обиды и бессилия. Гридень и конюх сразу же бросились наутек, нещадно погоняя коней. Причем конюх вскочил на коня своего господина, который спрыгнул с седла, чтобы размять ноги.
Матвей Цыба попытался было развернуть сани с поклажей, чтобы на них уйти от погони, но сани завязли в рыхлом подталом снегу. Усталые лошади хрипели и не могли сдвинуться с места.
Подъехавшие татары вели себя довольно дружелюбно, они что-то тараторили на своем гортанном языке, обращаясь к Матвею Цыбе и шаря в санях. Отыскав в поклаже ларец с золотом, татары развеселились. Они выпрягли из саней лошадей, велев Матвею Цыбе взобраться на одну из них верхом.
Когда татары двинулись в обратный путь к лесу, то их догнали семеро степняков, которые умчались вдогонку за конюхом и гриднем Самохой. У Матвея Цыбы душа ушла в пятки, когда он увидел две мертвые головы, насаженные на острия копий. Голова Самохи была залита кровью, а на неживом лице конюха застыла гримаса боли.
«Прощай, золотишко! — подумал Матвей Цыба. — Прощай, моя бедовая головушка!»
* * *
Столь резкий поворот в судьбе подействовал на трусоватого Матвея Цыбу угнетающе: угодив в плен к татарам, он мысленно то и дело прощался с жизнью. Его постоянно терзала мысль о том, как татары станут его убивать, отрубят голову или заколют копьем. Ему вдруг вспомнилось, как однажды на охоте он заколол рогатиной кабана, сначала ударил не очень удачно, поэтому пришлось вторым ударом добивать зверя. «Ну вот, теперь я угодил в беду, как тот кабан!» — подавленно размышлял Матвей Цыба.
Проехав вместе с татарами через заснеженное, покрытое хрустящим настом, поле, потом миновав поросший лесом холм, Матвей Цыба увидел на широкой луговине татарский стан, рядом с которым дымились развалины какой-то деревни. Сизо-черный дым от огромного пожарища расползался в голубых небесах над деревьями гигантским зловещим шлейфом.
Никогда в жизни Матвею Цыбе еще не доводилось видеть в одном месте так много узкоглазых людей. Причем среди татар были не только черноволосые, но и рыжие, и темно-каштановые, и желтоволосые… Татарские юрты были поставлены в круг, в центре которого возвышался большой белый шатер с красным верхом. Второй круг вокруг юрт образовывали татарские повозки, на самых больших из них тоже были установлены небольшие войлочные шатры.
В татарском становище было довольно много узкоглазых женщин, молодых и старых, но еще больше здесь было русских невольников, мужчин и женщин. Все пленники сильно страдали от холода, поскольку были одеты в какие-то жалкие лохмотья. С Матвея Цыбы татары тоже живо сняли всю одежду и сапоги, едва он очутился у них в стане и слез с лошади. Какой-то кривоногий татарин в овчинной шубе, с саблей на поясе на ломаном русском объяснил Матвею Цыбе, что отныне он является рабом татарского военачальника, конники которого и захватили его в плен.
Внимая татарину, Матвей Цыба тупо качал головой, ежась на прохладном ветру и зябко переступая босыми ногами на утоптанном липком снегу. Из одежды на боярине остались лишь исподние порты и льняная исподняя рубаха. Кто-то из татар швырнул Матвею Цыбе грубую рваную накидку и старые кожаные башмаки. Боярин торопливо обулся и набросил дырявый плащ себе на плечи. Но и от этого теплее ему не стало.
Кривоногий толмач подвел Матвея Цыбу к юрте его хозяина, вызвав свистом оттуда двух молодых узкоглазых женщин в длинных теплых халатах и странных головных уборах. Толмач втолковал Матвею Цыбе, что это жены его хозяина, которым он должен во всем подчиняться. За непослушание рабов бьют, толмач показал боярину плеть, а за попытку побега раба ждет мучительная смерть. Толмач резким движением провел ребром ладони по шее боярина.
Татарки спросили у толмача, как зовут их нового раба.
Толмач спросил об этом же у Матвея Цыбы, а затем ответил женщинам. Имя боярина показалось татаркам слишком сложным для произношения, зато его прозвище им сразу понравилось. Переиначив прозвище на свой лад, татарки решили, что будут звать пленника Цэбэ.
«Ну вот, нехристи и новое имя мне измыслили», — с каким-то тупым равнодушием подумал Матвей Цыба.
Жить и питаться Матвею Цыбе предстояло в другой юрте, которая стояла позади юрты его хозяина. Татарки сразу же отвели его туда.
Протиснувшись внутрь полутемного войлочного жилища через низкий дверной проем, завешанный пологом из собачьих шкур, Матвей Цыба обнаружил там еще несколько русских рабов. Войдя в полумрак с дневного света, Матвей Цыба различил в юрте лишь людские фигуры, не разобрав их лиц.
Вдруг раздался удивленный женский возглас:
— Матюша, ты ли это? Как ты здесь очутился?
Услышав голос жены, Матвей Цыба вздрогнул и пришел в сильнейшее волнение.
— Фаина?! Ты почто здесь? — забормотал он, ощутив на своих плечах пальцы супруги. Та ощупывала его, словно не веря, что это ее суженый. — Ты же должна быть вместе с детьми в Дедославле!
— Мы и отправились в Дедославль, как ты нам велел, — ответила Фаина, потянув мужа за собой к лежанке у войлочной стенки. — Но по пути туда мы наткнулись на татар и угодили в неволю.
— Так наши дети тоже в татарском стане?! — с горечью воскликнул Матвей Цыба, опустившись на жесткую постель. — Господи, за что мне такое наказание! За что?!
Обхватив голову руками, Матвей Цыба со стоном закачался из стороны в сторону.
— Детки наши другому татарину во владение достались, юрта его стоит недалече от нашей. Я их часто вижу. — Фаина всхлипнула, присев рядом с мужем. — Ладу нашу хозяин ее пользует в постели почти каждую ночь, а ведь ей всего-то четырнадцать лет. Голубка наша жалуется мне, что измучил ее своими домогательствами хозяин-боров, при каждой встрече жалуется. Тяжко и противно ей, голубушке, делить ложе с нехристем! Сыночка нашего за нерасторопность в работе постоянно плетью хлещут, живого места на нем нету. Я как увижу его, так и плачу. Вот горе-то горькое! — Фаина разрыдалась, прижавшись к мужу.
— Неволя есть неволя, — мрачно обронил Матвей Цыба, погладив жену по растрепанным волосам.
Когда глаза Матвея Цыбы привыкли к полумраку, то он с изумлением узнал среди прочих невольников смерда Оверьяна и его пышнотелую дочь Бажену. Те тоже узнали боярина и подсели к нему, чтобы перекинуться парой слов. Выяснилось, что на их сельцо четыре дня тому назад вышел татарский дозорный отряд. Татары пленили всех жителей села и увели за собой, забрав также всех коров и лошадей.
Матвей Цыба, внутренне волнуясь, поведал жене, что свел знакомство с Оверьяном и его дочерью, когда ночевал у них в избе по пути в Брянск.
— Славным угощением попотчевал меня тогда Оверьян, — добавил Матвей Цыба.
— Да уж, — усмехнулся Оверьян, незаметно ткнув боярина в бок, — щедрый стол накрыл я для тебя в ту ночь и вельми мягкое ложе тебе постелил…
