Лан еще тешил себя надеждой, что до конца дня ему удастся избегать встречи с леди Эдейн. Но когда гостя проводили в его апартаменты – на сей раз провожатым был один из дворцовых слуг, – она уже была там. Эдейн поджидала Лана в гостиной и сидела на позолоченном стуле, устало откинувшись на спинку. Ни горничных, ни Булена Лан не заметил. Похоже, Ания и в самом деле заодно с Эдейн.
– Боюсь, сладкий мой, красавцем тебя уже не назовешь, – сказала Эдейн вошедшему Лану. – Думаю, с годами ты станешь даже уродливей. Но больше, чем твое лицо, мне всегда нравились твои глаза. – Улыбка ее стала томной и призывной. – И твои руки.
Лан стоял у порога, так и не отпустив дверную ручку.
– Миледи, и двух часов не прошло, как вы клялись...
Она перебила его.
– И я послушна моему королю. Но, как говорит пословица, наедине со своей карнейрой и король – не король. – Она дразняще засмеялась. Явно наслаждаясь своей властью над ним. – Я принесла твой даори. Подай его мне.
Невольно Лан посмотрел, куда она указала, – на столике возле двери стояла плоская лакированная шкатулка. Крышку он приподнял так, будто весила она с добрый булыжник. Внутри, свернутый кольцами, лежал плетеный волосяной шнурок. Лан до мельчайших подробностей помнил утро после их первой ночи, когда она привела его на женскую половину Королевского дворца в Фал Моране и на глазах придворных дам и служанок обрезала его волосы по плечи. Она даже объяснила всем, что сие означает. Все женщины были заинтригованы и принялись шутить, когда он сел у ног Эдейн и начал плести для нее даори. Эдейн блюла древние обычаи, но на свой манер. Волосы на ощупь были мягкими и гладкими; должно быть, она каждый день смазывала их бальзамом.
Медленно подойдя к Эдейн, Лан опустился перед ней на колени и, держа даори двумя руками, протянул ей.
– В знак того, чем я обязан тебе, Эдейн, всегда и навеки. – Если в его голосе и не слышалось трепета того первого утра, вряд ли она удивилась.
Эдейн не приняла шнур. Вместо этого принялась рассматривать Лана – так львица разглядывает молодого оленя-несмышленыша.
– Я знала, что даже за столь долгое отсутствие ты не забудешь наших обычаев, – наконец промолвила Эдейн. – Идем.
Поднявшись, она схватила его за запястье и увлекла за собой к балконным дверям. Балкон отстоял от земли локтей на двадцать и выходил в сад. Двое слуг поливали садовые растения и отдельные кусты водой из ведер; по дорожке из сланцевых плит ступала молодая женщина в голубом платье, таком же ярком, что и ранние цветы, распустившиеся возле деревьев.
– Это моя дочь, Изелле. – На миг голосу Эдейн придали теплоту материнская гордость и любовь. – Помнишь ее? Теперь ей семнадцать. И она еще не нашла себе карнейру. – Молодых мужчин выбирали их будущие карнейры, и таким же правом обладали и молодые женщины. – Но, по-моему, ей все равно пора замуж.
Лан смутно припомнил ребенка-непоседу, за которым слугам было не угнаться, отраду материнского сердца, но мысли его в те времена были заняты лишь одной Эдейн. О Свет, она и сейчас всецело завладела его мыслями, а дурманящий аромат ее духов текуче вползал в ноздри. И волнующий запах ее самой.
– Красотой она похожа на мать, – вежливо заметил Лан, вертя в руках даори. Пока этот волосяной шнур у него, все преимущество на ее стороне, но она должна забрать у него даори. – Эдейн, нам нужно поговорить.
Она не обратила на его слова никакого внимания.
– Да и тебе, сладкий мой, пора жениться. И раз уж никого из твоих родственниц нет в живых, значит, этим придется заняться мне. – Эдейн с теплой улыбкой посмотрела на прогуливавшуюся внизу девушку – с улыбкой любящей матери.
Лан от удивления открыл рот, поняв, к чему клонит Эдейн. Поначалу он не поверил своей догадке.
– Изелле? – охрипшим голосом произнес он. – Твоя дочь? – Может, по-своему она и держалась стародавних обычаев, но подобное предложение было просто вызывающим. – Никакой уздой, Эдейн, меня не втянуть в это постыдное дело. Никому, и тебе тоже! И это вот не поможет!
Он потряс перед ней даори, но Эдейн лишь взглянула на шнурок и улыбнулась.
– Конечно, сладкий мой, никто тебя ни во что не втянет. Ты ведь мужчина, а не мальчик. Однако ты блюдешь обычаи, – проворковала она, проведя пальцем по волосяному шнурку, дрожащему в руках Лана. – Наверное, нам и в самом деле нужно поговорить.
Но увлекла она его лишь в постель. Заберет она у него даори или нет, но какие-то потерянные позиции Лан по крайней мере должен отвоевать. В конце концов, он – мужчина, а не олень-несмышленыш, сколько бы в Эдейн ни было от львицы. Так что Лан не удивился, когда она разрешила ему отложить волосяной шнурок, чтобы помочь ей снять платье. Эдейн никогда не откажется от того преимущества, которого добилась. Ее хватка ослабнет только тогда, когда она подарит даори его невесте в день свадьбы. А этой невестой, по замыслу Эдейн, должна стать Изелле, и Лан не видел никакой возможности спастись из капкана.
Глава 23
«ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА»
Морейн позволила себе едва улыбнуться, когда приятели Лана галопом поскакали вслед за ним. Если ему так хочется поскорее убраться прочь, значит, ей удалось произвести на него должное впечатление. А с продолжением придется погодить. Итак, он полагает, что ей следует держаться подальше от самых опасных кварталов Чачина, да? А ведь он должен был извлечь урок из того, как она обошлась с теми разбойниками.
Выкинув недавнего спутника из головы, Морейн отправилась на поиски именно в эти, пользующиеся самой дурной славой, кварталы города. Общие залы местных гостиниц и трактиров были точь-в-точь как те, куда любила захаживать Суан, когда подруг-Принятых изредка отпускали гулять по Тар Валону. В подобных заведениях подавали дешевую еду и дрянное вино, Айз Седай туда почти не заходили, и они с большим неодобрением отнеслись бы к тому, что Принятым в этаком злачном месте вздумалось выпить стакан-другой вина. Кроме того, Суан говаривала, что на таких постоялых дворах она чувствует себя спокойней, чем в гостиницах пореспектабельнее, где предпочитала обедать Морейн. Вдобавок скупердяйка Суан наверняка бы сняла комнатку в гостинице самой дешевой, какую сумела бы отыскать.
Морейн ехала сквозь толчею улиц внутри первой городской стены, пока не обнаружила место, где перестали встречаться портшезы и уличные музыканты, возле редких торговцев с тележками не толклись покупатели, а лица прохожих утратили всякую надежду на лучшее будущее. Стиснувшие узкие улочки каменные дома имели ветхий вид, мало гармонировавший с крышами из цветной черепицы, краска на немногих окрашенных дверях и оконных рамах облупились и потрескалась, в грязных окнах кое-где были разбиты стекла. Тут и там со смехом играли и бегали дети в отрепьях – но дети всегда остаются детьми, они играют и смеются, сколь бы жуткой ни казалась жизнь их родителям. Товары, разложенные на прилавках перед магазинчиками, охраняли сами лавочники; вооружившись дубинками, они провожали подозрительными взглядами идущих мимо людей, как будто в каждом видели воришку. Кто-то из местных, может, и впрямь промышляет воровством – те, в заношенной, залатанной одежде из дешевой шерсти, торопились мимо, опустив головы, или же расхаживали с наглыми ухмылками, излучая вокруг злобу. Бедной женщине легко поддаться соблазну и начать подворовывать, коли у нее ровным счетом ничего нет. На подбитый мехом плащ и шелковое дорожное платье Морейн то и дело воровато косились, алчущие взгляды притягивала и Стрела. Больше на улице ни одной лошади не было.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
