– Не вини ее. Она всего лишь сказала правду. И в большей степени, чем все остальные. – Он посмотрел на нее, лицо его было холодным, суровым. – Предлагаю тебе тоже уйти, София. Я уверен, у тебя куча дел.
– Но я не могу оставить тебя в таком состоянии…
– Почему? Я вполне способен справиться здесь, в конторе. Боже правый, мне надо чем-то отвлечься!
– Но…
– Ну, иди же, София, оставь меня в покое! Ты не видишь, что мне просто хочется побыть одному?
– Пойдем, Луи, – тихо сказала София, думая, что сейчас это, видимо, лучшее, что можно сделать. Но в дверях она оглянулась и посмотрела па него. Ники, сгорбившись, сидел в кресле, не глядя ни на нее, ни на кого другого, и сердце Софии сжалось от боли и ярости.
Будь проклята Катрин и ее распущенный язык! Будь проклята война за то, что она сделала с ее любимым братом! И больше всех – будет проклята Вив Моран! Если она вообще когда-нибудь любила его, как она смогла так ранить его?
После того как они ушли, Ники опять запер двери конторы. Он долго сидел, уставившись в никуда и думая о том, что сказали ему сестры. Вив носила его ребенка и избавилась от него. Единственный ребенок, кому бы он мог быть отцом. Единственная женщина, которую он любил. Боль нараставшей волной окатывала его, уничтожала. Он выносил ее, сколько мог, но потом в сознание его начала проникать мгла. С самого Дюнкерка он жил в настоящем, весьма далеком от совершенства, у него не было надежд на будущее, а теперь единственное, что у него оставалось – воспоминания о прошлом, – оказались поруганными, у него их жестоко отобрали. Тьма все сгущалась, она застыла в какой-то странной неподвижности. Ники подкатил кресло к шкафу с документами и достал спрятанную там бутылку виски. Его обезболивающие таблетки лежали в верхнем ящике стола, он вытащил пузырек и высыпал содержимое на бумагу. Целый пузырек и еще… то, что он сохранил на случай, если наступит такой день, когда он не сможет больше жить… Ники подкатил к окну и опустил ставни. Потом палил полную рюмку виски, положил в рот таблетки и проглотил их.
София и Бернар обнаружили его поздно вечером. Они забеспокоились, почему он не пришел домой, и пошли в город. Контора была явно закрыта на ночь. Но когда они открыли дверь запасным ключом и вошли внутрь, то увидели там Ники. Кресло его было прижато к столу, а Ники вытянулся на нем. Когда София увидела бутылку из-под виски и стакан, она едва не разревелась от облегчения – он напился, чтобы растворить свое горе.
– Ники! До чего ты себя довел!
Но Бернар заметил пустой пузырек из-под таблеток, он схватил запястье Ники, пытаясь отыскать пульс, и закричал Софии, чтобы она срочно звонила в «Скорую помощь».
– Зачем? – Она непроизвольно вздрагивала. – Он ведь только напился, да? Бернар…
– Нет. Я думаю, он умер.
– О Боже мой! – Она хотела подойти к нему, но не смогла. Она застыла, сраженная мыслью, что он мертв, ей было страшно увидеть те перемены, которые произошли в нем. Она не хотела дотрагиваться до него, не хотела ощутить, каким холодным, окоченевшим стало его тело. Нет, это был не ее брат, не Ники!
Но она позвонила в «Скорую помощь», а потом вернулась в комнату: ее тянула к нему любовь и сострадание, которые были сильнее, чем то внезапное затмение. Она подбежала к своему брату, упала на колени возле него и уткнулась лицом в его неподвижные ноги. Она оплакивала всех их – и ту тень, которая, казалось, теперь никогда не покинет их.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
Из всей семьи Картре тяжелее всех смерть Ники подействовала на Катрин.
Лола едва смогла понять, что произошло, – она отключалась от всего, кроме своих насущных потребностей, а София стала почти философски смотреть на жестокости судьбы. И не потому, что ее не взволновала смерть Ники: она очень тяжело переживала это, и вначале ей показалось, что больше горя она уже не вынесет. Но она была не способна больше погружаться в ту безмерную печаль, которая охватила ее при известии о смерти Дитера, к тому же ей через столько пришлось пройти, что чувства ее притупились. Кроме того, ей надо было поддерживать Бернара да еще двоих маленьких детей. Она не могла позволить себе разорваться на части.
Поль был потрясен, получив известие о смерти брата, его мучили угрызения совести и чувство вины – он понимал, что это, видимо, его письмо довело Ники до крайности. Но вскоре его крепкий инстинкт самосохранения взял вверх. Он не имел никакого отношения к тому, что Вив бросила Ники, уговаривал он себя, а их любовь с Ники закончилась задолго до того, как они с Вив встретились вновь. Так что он вряд ли может обвинять себя. И хотя ему было стыдно из-за всего этого, все же в его смешанных чувствах присутствовало облегчение, которое возобладало над другими эмоциями. С одной стороны, он не собирался сталкивать Ники с Вив, с другой – смерть Ники навсегда отодвинула тот ужас, что всегда висел над ним: Вив может бросить его и вернуться к своей прежней любви. Он никогда не забывал своей боли и унижения в ту давнюю ночь, когда, предавшись с ним любви, Вив призналась, что она использовала его как заместителя Ники. Страх, что нечто подобное сможет повториться, висел над Полем как дамоклов меч, так что несмотря на то, что он горевал о своем брате, который был для него героем, в то же время небольшая частичка его души радовалась, что никогда в жизни Ники не будет ему соперником.
Катрин же была безутешна. Она обожала Ники, для нее он был героем, старшим братом, который баловал и поддразнивал ее. И если Поль пытался смягчить свою вину, Катрин считала себя виноватой во всем, ответственной за то, что случилось.
– Ты не должна обвинять себя, Катрин, – ласково сказала София. – Это не было твоей виной.
Но Катрин качала головой.
– К чему ты это говоришь, София. Это именно было моей виной. Если бы я не сказала ему про младенца…
– Но он не из-за этого покончил с собой.
– Может, не из-за этого, но это было последней соломинкой. Да, было. И ничто меня в этом не разубедит.
– Мы все виноваты, – сказала София. – Мне не надо было оставлять его тогда одного. Я должна была понять, в каком состоянии духа он находится, мне надо было убедиться, что у него нет возможности хранить свои обезболивающие таблетки, но я этого не сделала. Это само по себе оправдывает тебя – он уже давно для себя это решил – иначе не стал бы копить столько таблеток. Наверное, он получал лекарства по рецепту гораздо чаще, чем ему требовалось, чтобы сделать такой запас, и он прятал их, это было вроде гарантии, на тот день, когда он больше не сможет выносить жизнь.
– Но я довела его до крайности, – сказала Катрин. Несмотря на ужасное горе, она не плакала. Сначала она не позволяла себе плакать, так как думала, что если начнет, то никогда не сможет остановиться, и хотя тело ее словно отяжелело от бремени невыплаканных слез, они теперь не шли. Катрин бродила в каком-то ошеломленном оцепенении, как после катастрофы, которая погрузила весь ее внутренний мир во тьму и сделала бессвязными мысли.
