Он попробовал настаивать:
— Давайте хотя бы сделаем попытку связаться с Байярделем! Напишите записку, и я отнесу ее! Если будет нужно, то загоню свою лошадь!
Она стала ломать себе руки и почти со стоном сказала:
— Ах, я совершенно не знаю, на что решиться! Я говорю себе, что уже поздно, как ни посмотри… Капитан уже должен быть в Форте! Вы напрасно проездите!
— Но давайте все же попробуем!
Она направилась к секретеру и села писать. При этом она бросила взгляд на то письмо, которое начала до прихода Мобрея.
— Видите, я написала колонисту из Каз-Пилота и просила его продать вам дом…
— Спасибо, — ответил он. — Вы можете закончить это письмо и завтра.
Она бросила на него такой взгляд, в котором ему ничего не удалось прочесть. Тем не менее она была сильно удивлена, что он так легко согласился уехать.
Она отодвинула начатое письмо и взяла новый лист, но едва успела написать пару строчек, как передумала, разорвала бумагу и сказала:
— Нет! Я подумала и решила, что вам не за чем ехать в Сен-Пьер. Вы не успеете во время. Никто не знает, с какого часа судно Байярделя стоит на якоре… Придется принять все в том виде, в котором оно есть сейчас: у майора против меня преимущество, и я здесь ничего не могу сделать.
— Мари! — строго произнес он. — Вы хотите бросить начатое дело. Даже то, что вы не пытаетесь сделать невозможное, дает Мерри Рулзу преимущество над вами. Мари, я просто в отчаянии!
Она только пожала плечами. Она так устала, что не ощущала в себе ни малейшей отваги после того, что недавно пережила.
— Это ваша ошибка, — тем не менее ответила она. — Да, в этом ваша ошибка, вы совершенно подорвали мои силы.
— Между нами произошло недоразумение. Из нас двоих больше пострадал я, но вы считаете себя гораздо несчастнее. Вот до чего могут дойти два человека, которые ненавидят друг друга! И как раз этого и добиваются те, кто хочет отобрать у вас власть! Бедный маленький Жак! При всем этом я думаю только о нем! Об этом ребенке, у которого хотят отнять его наследство!
Она ничего не отвечала, поэтому он продолжил:
— Мари, мы затеяли глупую ссору и не подумали, что этим мы играем на руку нашим противникам. Подумали ли вы хотя бы секунду о вашем сыне?
Она подняла на него совершенно опустошенное лицо. Ее сын! Смутное ощущение материнского долга шевельнулось в ней. А чем была, в сущности, для сына ее связь с Реджинальдом? Что представляла его измена с Луизой, если дело касалось ее ребенка?
— А я, — заговорил он снова, — согласился все стерпеть, любую клевету, лишь бы оставить неприкосновенной вашу чистоту и положение, потому что все это должно принадлежать потом Жаку. И вы даже не испытываете за это ко мне ни малейшей признательности! Ладно… Тем хуже, Мари, я вам клянусь, что не позволю так просто разделаться со мной! Я вижу, что вы встали на плохой путь, на путь уступок и всепрощения. Далеко он вас не уведет! Но я останусь с вами и не позволю вам растратить наследство маленького Денамбюка! Вы хотите удалить меня от себя, но и вдалеке я все равно буду продолжать служить вам, хотя вам это и не нужно! Ваши враги всегда будут видеть меня в полной готовности бороться за вас! По крайней мере, возвращение Байярделя послужило одному: оно показало мне, что вам необходима моя помощь, пусть даже вы и не желаете меня больше видеть, пусть даже вы меня прогоняете от себя!
— Реджинальд! — ответила она, взволнованная и потрясенная. — Если бы все, что вы говорите, было правдой! Если бы вы могли быть искренним! Если бы вы и вправду были хоть чуть-чуть привязаны к моему маленькому Жаку!
— И вы еще в этом сомневаетесь?
— Вы никогда мне о нем не говорили… Вы никогда не обращали никакого внимания на ребенка…
— На первый взгляд, так оно и было. Но разве не я первый после смерти вашего супруга сказал вам, что его дело должно продолжаться ради сына? Вспомните!
Она опустила голову и вздохнула. Она чувствовала себя готовой к очередному отречению, но за него Мобрей не смог бы ее упрекнуть. Она была готова все простить шевалье. Почему? Да потому, что она чувствовала себя уставшей и опустошенной. Она уже не понимала, что она испытывает по отношению к Реджинальду за его измену. Имела ли она право на ревность после всего того, что она сама повидала в своей жизни? Могла ли она из-за обычной любовной истории, из-за самолюбия рисковать будущим своего ребенка? А кем она будет без Реджинальда? Что с ней будет, если она окажется в руках майора и его приспешников?
— Ясно, — тем временем говорил Реджинальд, — что мы в очередной раз все напутали. Однако Бог не хочет, чтобы это было попусту. Но все же мы потеряли драгоценное время, и теперь очевидно, если капитан Байярдель не отправился сразу после прибытия к Мерри Рулзу, то найти его сейчас в этой кромешной темноте в городе совершенно невозможно!
— Вы виделись с Луизой? — спросила она, и было ясно, что ее мысли были очень далеки от занимавшего их дела.
— Да, — ответил он, — я ее видел. И мы вместе заметили «Деву из порта удачи» в нашей гавани.
— Вы с ней разговаривали?
Прежде чем ответить, он изобразил на лице гримасу неудовольствия.
— Мы немного поговорили…
— А что еще?
— Я ей сказал, что вы против нашего брака.
— И это — все?
Он пожал плечами и улыбнулся своей обычной улыбкой, о которой никто не знал, что думать, и что она означала на самом деле. Почти весело он ответил:
— О, Мари! Вы, наверное, боитесь, что я передал наш разговор Луизе? Наш такой бестолковый разговор? Вам не хотелось бы прослыть в глазах своей кузины ревнивой? И вам не хотелось бы, чтобы она узнала ту тайну, которая так долго объединяла нас: вас и меня? Боже мой! Неужели вы считаете меня таким глупцом, что думаете, будто я могу говорить с ней по такому поводу? Луиза любит вас, Мари. Гораздо больше, чем вы думаете. По крайней мере, она любит вас настолько, чтобы согласиться на самую большую жертву, которая мне только известна…
Мари с любопытством и удивлением посмотрела на него, но при этом сохраняла свой измученный и уставший вид.
— Поймите меня, — с упорством продолжал он, — поймите меня правильно. — При этом он прекрасно понимал, что именно сейчас он разыгрывает свою самую козырную карту. — Я считаю, что Луиза страстно любит меня. Она любит меня совершенно безумно и готова пожертвовать всем не только ради меня, но и ради вас, Мари, потому что она заботится о ваших детях и знает о том наследстве, которое должно принадлежать Жаку, и считает также, что вместе со всеми нами играет в ту дипломатическую игру, за которую вы так на меня сердитесь, хотя только она одна и может спасти вас, сохраняя за вами право на власть… Не правда ли, в этом есть что-то героическое, когда человек любит кого-то, но соглашается разделить свою любовь с кем-то третьим, и все это только потому, что его ведет к этому любовь?
