Он вылетел из зазеркального иномирья, сметая с тумбы трюмо пакет с пельменями, и растянулся на полу прихожей, едва не въехав головой в подставку для обуви.
Из-за двери, с лестничной площадки, донесся топот и гогот – это, прыгая по ступеням, промчалась орда подростков.
Он медленно поднялся с пола, бросил взгляд на свои руки, ожидая увидеть на них кровь – но не было там никакой крови. С опаской шагнул к зеркалу, готовый в любое мгновение отскочить назад, поднял глаза – и встретился взглядом со взглядом отражения.
Обычное знакомое лицо, лицо зауряда – и никаких кровавых следов на этом лице. Обычный человек на фоне зазеркальной входной двери и вешалки.
Но теперь он знал.
– Так вот ты где сидел, мистер Хайд, – медленно произнес он и подмигнул своему отражению.
Отражение синхронно проделало то же самое. Или все-таки была какая-то задержка – в миллионные доли секунды?..
Он чувствовал, что изменился, что теперь его стало больше – не физически, а как-то по-иному – он не знал, какое определение здесь можно подобрать. Какая-то часть словно приросла к нему, воссоединилась с ним, как воссоединялись капли жидкого металла в голливудском роботе-терминаторе.
Зеркало было не просто стеклом, отражающим реальность. В зазеркальных пространствах существовали утраченные (или еще не обретенные?) части личности всех живущих на Земле – а может быть, даже и тех, кто уже покинул этот мир… или еще не воплотился в нем.
Он еще раз, весело и многообещающе, подмигнул отражению, поднял пакет и пошел на кухню варить пельмени.
* * *
Сбить спесь с высокомерного, самоуверенного борова-босса ему удалось с чуть ли не фантастической скоростью и легкостью. «Учти, сволочь, мне терять нечего, – заявил он, нависая над столом, так что побледневший толстяк сжался в кресле. – На мелкие кусочки пошматую, гнида, и никто ничего не докажет». Видимо, что-то необычное, угрожающее уловил босс в его глазах, видимо, понял, что это вовсе не шутки, не напускное. А может быть, заметил, проявившимся глубинным зрением разглядел чужую кровь на руках подчиненного – хотя внешне руки были как руки… Или блеснул на мгновение незримый тяжелый меч в этих руках?..
Условия контракта были пересмотрены, и отныне он мог получать за свой труд столько, сколько действительно заслуживал – если даже не больше.
Секретутка сломалась еще быстрее. Улучив момент, когда босс укатил по делам на своем роскошном ровере, он вошел в приемную, решительно прошагал к конторке и, схватив за руку длинноногую златовласку, буквально вырвал ее из кресла и втолкнул в директорский кабинет. Защелкнув замок, бросил ошеломленную девицу лицом на стол и прорычал: «Если только пискнешь – размозжу башку!» Задрав ей юбку и даже не стянув, а попросту разорвав тонкие ажурные трусики, с разгона вошел, вонзился в нее сзади, резкими ударами, словно гвоздь, вколачивая свой клинок во влажную горячую плоть. Златовласка даже не пыталась сопротивляться, кричать – и он, упиваясь собственной атакой, резко перевернул ее, швырнул на пол и бурно кончил прямо на ее лицо с широко распахнутыми перепуганными глазами.
«Утрись!» – Он ногой подвинул к ней остатки трусиков. И ничего – утерлась. И потом не стала поднимать никакого шума – и он был уверен в том, что превратился для нее в господина, повелителя, властного над ее жизнью, а она безропотно приняла статус рабыни…
В тот же день, вечером, дошла очередь и до дебилоподобных подростков. Возвращаясь домой, он не заскочил торопливо в подъезд, как делал это раньше, а, остановившись у дверей и резко повернувшись к плюющейся шайке, ткнул пальцем в грудь самого наглого и мордатого – словно намереваясь пробить тому ребра и продырявить сердце. «Слышь, ты, кусок дерьма, – обратился он к оторопевшему акселерату, – если будешь еще здесь харкать, я эти плевки твоим хлебальником вытру. – Обвел взглядом онемевшую шайку и добавил: – И вашими тоже».
И эти волчата, так же, как и босс, и секретутка, каким-то древним, полустертым инстинктом уловили исходящую от него смертельную угрозу. Увидели его – иного, способного на все.
И перенесли свои вечерние сборища у подъезда подальше, на территорию детского сада, обрамленного железобетонными коробками многоэтажек.
Жизнь его круто изменилась. Появилась в ней некая насыщенность, отточенность, завершенность, словно карандашный рисунок на бумаге превратился в горельеф… нет, в скульптуру, изваянную подлинным мастером. Плоский набросок зауряда преобразился в того, петергофского, Самсона из рекламы пива «Балтика», голыми руками раздирающего пасть льву.
Приходя домой, он победоносно подмигивал отражению – и отражение понимающе подмигивало в ответ.
Он не знал, как идут дела у отражения, там, за зеркалом, – да и не интересовали его эти дела. Он жил собой и для себя – и был доволен этой своей новой жизнью.
…Но все чаще и чаще чудилось ему, что руки его покрыты кровью… чужой кровью…
Он подолгу намыливал их, тер губкой – но странное ощущение не исчезало. Ладони были липкими, ладони были мокрыми, и на всем, к чему они прикасались, оставались кровавые пятна. Он знал, что, кроме него, никто не видит этих пятен, но они – были.
Потому что когда он ложился спать, в городе совершались убийства. Жестокие, непонятные убийства, с вырыванием сердца жертвы – в ночном парке, на берегу реки, в кривых окраинных переулках. Он читал газеты, он смотрел телевизор, он слушал разговоры – и знал, что именно его руки творят эти бессмысленные зверства. Творит именно он, хотя, просыпаясь, не помнит об этом.
А руки – помнили.
И где бы он ни находился – с рук его постоянно стекала тягучая чужая кровь.
– Хватит! – сказал он отражению. – Уймись! – но отражение притворилось, что не слышит его.
Кровь капала с его рук, заливая будильник и флакон одеколона «Спортклуб», и зеркальная твердь была испещрена кровавыми отпечатками его пальцев.
– Ах так? – процедил он, кривя лицо в болезненно-злой гримасе, и обшарил взглядом прихожую. Схватил лежащий на подставке для обуви молоток и с размаху, изо всей силы, саданул по собственному зеркальному лицу. – На, полу…
Нашли его тело только тогда, когда пополз на лестничную площадку зловонный запах разлагающейся плоти.
Взломали дверь – и тех, кто заглянул в прихожую, чуть не вывернуло наизнанку, и к трупному смраду добавилась вонь опорожненных утроб. Вся прихожая от пола до потолка была заляпана кровью, и повсюду были разбросаны окровавленные, уже ничего не отражающие зеркальные осколки. Трюмо, покрытое кровавыми пятнами, было разбито, а на тумбе валялся красный от крови молоток.
Труп лежал у самого порога, на спине, руки, ноги и голова были на месте, а вот лицо… Создавалось такое впечатление, что молотком били не по зеркалу, а именно по лицу. Били долго, с силой, изломав все кости – и это жуткое месиво даже отдаленно не напоминало человеческий облик.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
