— Все, довольно куражится! — произнес он таким устрашающим голосом, от которого у Рафаэлы мурашки побежали по коже. — Ты никак не могла дать мой пистолет Маркусу Медзенге, потому что это я убил подонка Фаусту!
Глаза Рафаэлы расширились от изумления.
— Неужели вы… смогли?
— Да, я отомстил ему за смерть моего друга.
— Но почему ж вы сразу не уличили меня во лжи? — недоумевала Рафаэла.
— Потому что твое грязное вранье помогло мне поссорить Луану с Медзенгой. Но терпеть этот фарс и дальше я не намерен.
— Вы признаетесь инспектору Валдиру, что убили Фаусту?
— Нет.
— И не боитесь, что я проговорюсь об этом? Пусть даже не специально, а случайно? — осведомилась Рафаэла, прямо намекая на возможность шантажа.
Лицо Жеремиаса исказила гримаса отвращения.
— Я давно понял, что для тебя не существует ничего святого. Ни дружбы, ни любви, ни родственных отношений. Ты пыталась убить меня. К счастью, неудачно.
— Это неправда! — закричала Рафаэла, но Жеремиас ответил спокойно и твердо:
— Правда. Ты стреляла в меня. И если я скажу об этом Валдиру, у него будут все основания привлечь тебя к суду на покушение на мою жизнь. К этим показаниям он присовокупит пулю, которую нашла именно ты, а не кто иной, плюс отпечатки пальцев на коробке с патронами…
Рафаэла сникла, поняв, что окончательно проиграла. Теперь только от Жеремиаса зависело, проведет ли она свои лучшие годы за решеткой или будет жить в нищете, но все же на свободе. О том, чтобы получить от него хоть малую долю наследства, уже не могло быть и речи.
Ей бы следовало сейчас повиниться, сказать, что в тот роковой день на нее нашло затмение, но не такова была Рафаэла. Даже осознав свое поражение, она продолжала упорствовать:
— Все улики против меня — косвенные. А ваши показания не будут иметь веса, потому что вы убили Фаусту!
— Но об этом знаешь только ты, причем с моих слов, — напомнил ей Жеремиас. — И если вздумаешь сказать Валдиру, это будет выглядеть как еще один оговор. Тебе не поверят, потому что ты ты уже таким же способом пыталась обвинить Луану, Маркусу и Бруну.
— Вам могут не поверить по той же причине, — не сдавалась Рафаэла. — Вы ведь тоже обвиняли Бруну.
— Мои мотивы суд может счесть даже благодарными, — усмехнулся Жеремиас. — Будь я присяжным, то отнесся бы с симпатией к человеку, который простил стрелявшую в него племянницу и попытался направить инспектора по ложному следу.
— А вы и вправду меня простили? — ухватилась за соломинку Рафаэла.
— Нет. Для таких, как ты, у меня нет прощения, — гневно произнес Жеремиас. — Но я не жажду расплаты, а всего лишь требую, чтобы ты призналась Валдиру в том, что сознательно оговорила Луану. Я же, со своей стороны, обещаю молчать, кто на самом деле стрелял в меня.
Очередное признание Рафаэлы не принесло Валдиру ожидаемого удовлетворения: он чувствовал, что это еще не вся правда, что, сознавшись в одной лжи, она утаила нечто более существенное и важное. И сделала это, вероятно, с одобрения самого Жеремиаса. Валдир злился на них обоих и не считал нужным скрывать свое недовольства:
— Меня не устраивает роль марионетки в ваших семейных интригах. Я не могу закрыть дело, как вы того хотите, сеньор Жеремиас, потому что у меня есть факт покушения, есть пуля…
— Я же вам говорю, что нашла эту пулю не на кофейной плантации, а здесь, рядом с домом! — прервала его Рафаэла. — И подумала, что с ее помощью можно выжить отсюда Луану.
— Это вам вполне удалось, — хмуро заметил инспектор.
— Я глубоко раскаиваюсь в своем поступке, — елейным голоском произнесла Рафаэла.
— Верится с трудом, — сказал Валдир. — К тому же есть еще отпечатки пальцев на коробке с патронами. Как вы это объясните?
— Я иногда помогаю дяде работать с его бумагами, — выложила она заготовленный ответ, — и, вероятно, случайно коснулась этой коробки, когда искала нужный документ в ящике стола.
Валдир больше не мог видеть наглую комедиантку и попросил ее уйти, оставив их с Жеремиасом наедине. А потом сказал старику Бердинацци:
— Не кажется ли вам, что вы переоцениваете собственные силы? В вас ведь уже однажды стреляли! И, оставляя Рафаэлу на свободе, вы, на мой взгляд, очень рискуете. Я, к несчастью, не могу этого доказать, но уверен, что именно она стреляла в вас, и в доктора Фаусту.
— Нет, Рафаэла тут ни при чем, — твердо ответил Жеремиас. — А у меня и у Фаусту много было врагов.
— Тем более мне не понята такая беспечность!
— Инспектор, если вы имеете в виду Рафаэлу, то у нее больше нет мотивов для покушения на меня, — попытался успокоить его Жеремиас. — Как выяснилось, она не является внучкой моего брата, а потому и не может претендовать на наследство. Но в память о ее бабушке Джеме я подарю Рафаэле одну свою дальнюю фазенду, где она и будет жить постоянно. Так что вам не стоит за меня беспокоится. Вы лучше ищите Луану, мою единственную племянницу.
Дом Бердинацци Валдир покинул с тяжелым чувством и, чтобы развеять его, поспешил позвонить Бруну Медзенге, к которому с первой же встречи испытывал симпатию.
— С большим удовольствием сообщаю вам, — сказал он Бруну, — что все подозрения с вас и вашего сына сняты. Эта интриганка Рафаэла отказалась от своих прежних показаний.
— Значит, и Луана теперь вне подозрений! — обрадовался Бруну. — Остается, правда, свидетельство старого негодяя, будто я покушался на его жизнь.
— Нет, сеньор Бердинацци тоже фактически отказался от своих слов, — сказал Валдир, не удержавшись от собственной оценки этого факта. — Вообще я могу вас понять, когда вы награждаете сеньора Жеремиаса нелестными эпитетами!
— О, это чудовищный мерзавец! — подхватил Бруну. — Вы же сами знаете, что он сотворил с несчастной Луаной. Беременная, без средств к существованию, она теперь вынуждена скитаться по свету. И я, к несчастью, до сих пор не смог ее найти.
Казалось бы, после звонка Валдира настроение Бруну должно было улучшиться, но этого не произошло. Вот если бы позвонил Жозимар и сказал, что Маркусу больше не угрожает судебное разбирательство! Или — если бы нашлась Луана…
— Ты, я вижу, совсем загрустил, — заметил Маркус. — Что мне сделать, чтобы ты так не убивался?
— Увы, ты ничего не в силах сделать, так же как и я, — вздохнул Бруну. — Выходит, что весь мой капитал, все мои быки не имеют никакого веса и теряют всякий смысл, если я не могу спасти тебя от приговора, а Луана предпочитает рубить тростник, лишь бы не быть со мной.
— Папа, мы только что помогли убедиться в торжестве справедливости. Если даже подлый старик Жеремиас одумался и взял свои обвинения обратно, то присяжные тем более поверят мне, что я не убивал Ралфа и не замышлял этого убийства. А Луана… Забудь ее!
