Итак, вместо реванша армия фатерланда понесла ещё одно поражение, моральное значение которого при данных обстоятельствах было ещё страшнее, нежели гибель армии Паулюса. Когда после болезни Эверс впервые пришёл в штаб, Генрих и Лютц невольно переглянулись: генерала трудно было узнать, так он побледнел, ссутулился, постарел. В тот же день от имени генерала Лютц послал командиру корпуса телеграмму. В ней Эверс ссылался на то, что болен, и просил предоставить ему недельный отпуск для поездки в Париж, чтобы посоветоваться там с докторами.
На этот раз просьбу Эверса удовлетворили и разрешили отлучиться ровно на неделю. Накануне отъезда генерал вызвал своего офицера по особым поручениям.
— Вы были в Париже, Гольдринг?
— Нет.
— А что бы вы ответили на моё предложение поехать туда недели на две?
— Я был бы благодарен, герр генерал, дважды. Это даст мне возможность повидать «столицу мира», как называют Париж, а главное, ещё раз убедиться в вашем хорошем ко мне отношении.
— По-моему, барон, вам надо было избрать дипломатическую карьеру, — пошутил генерал. — Дело вот в чём: в Париже открываются двухнедельные курсы для офицеров представителей штабов дивизии, отдельных полков и особых батальонов по изучению новых способов противотанковой обороны. Вы поедете на эти курсы, чтобы потом передать свои знания офицерам дивизии. Занятия рассчитаны на три часа в день. Перегружены вы не будете, хотя именно это меня немного тревожит…
— Осмелюсь спросить, почему, герр генерал?
— Потому, что вы уж больно молоды, а парижанки очаровательны.
— У меня есть невеста, генерал…
— Припоминаю, вы мне говорили… Так вот, сегодня вы собираетесь, получаете документы, а завтра выедем вместе. Хотя занятия на курсах начнутся через несколько дней, но я хочу, чтобы вы поехали со мной, я буду рад такому приятному попутчику, да и не нужно брать охраны. Кстати, сразу же после моего возвращения дивизию могут перебросить на Атлантический вал. Устраивайтесь так, чтобы в случае необходимости вы смогли выехать из Парижа прямо туда.
— Может быть, приказать моему денщику, чтобы он на машине тоже двинулся в Париж?
— Конечно, это будет очень удобно для вас.
«Вот и настал час разлуки с Моникой», — грустно думал Генрих, сидя у стола Лютца, который готовил ему необходимые документы.
Генрих позвонил Кубису.
— Я хотел бы видеть вас, гауптман… Чем скорее, тем лучше. Через десять минут я буду дома.
Когда Генрих пришёл в гостиницу, Кубис был уже там.
— Что случилось? — спросил он встревожено.
— Ничего, кроме того, что я на некоторое время уезжаю в Париж.
— Вы родились в рубашке, барон. И если вы позвали меня, чтобы выслушать мои поручения, то привезите мне из Парижа десять бутылок вина на свой вкус, в который я верю, как в свой, а также морфий и хороших сигар.
— Все это вы получите, но при одном условии. Вы примете все меры, чтобы с мадемуазель Моникой ничего не случилось. Вы понимаете?
— Ни один волосок не упадёт с её головы.
— А если Миллер захочет поговорить с ней, вы немедленно телеграфируете мне.
— Адрес?
— Пока: центральный телеграф, до востребования. А вскоре я телеграфирую вам адрес, как только его узнаю.
— Будет исполнено, мой барон и благодетель.
— А чтоб вы не оправдывались тем, что у вас не хватило денег на телеграмму, вот вам сто пятьдесят марок.
— Майн гот, матка бозка, как говорят поляки! Да после этого я готов телеграфировать хоть каждый день, даже о том, в порядке ли желудок мадемуазель.
— Оставьте глупые шутки! Лучше пойдём выпьем по бокалу шампанского. Возможно, мы уже не увидимся до отъезда. Миллеру сегодня не говорите о моём отъезде, я сам скажу ему об этом утром.
Выпив с Кубисом по бокалу шампанского и заказав ужин на троих, Генрих поднялся к себе. Курт был на седьмом небе, когда узнал, что поедет на машине в Париж.
— Я так боюсь, когда вы уезжаете, а я остаюсь здесь, признался он.
— Боишься, что Миллер снова вызовет на допрос?
— Да, — серьёзно ответил Курт.
— Можешь выезжать завтра утром. Было бы хорошо, чтобы до моего прибытия в Париж ты уже был там.
Вечер Генрих провёл в компании Моники и Лютца. Но прощальная вечеринка вышла не такой, о какой думал Генрих. Моника, словно предчувствуя разлуку, была, печальна и едва улыбалась на шутки Лютца. Да и настроение Генриха ухудшалось с каждой минутой. Такой маленькой, беззащитной казалась ему сейчас Моника.
Посидев часа полтора, Лютц сослался на бумаги, которые он должен завтра рано-рано подготовить генералу, и распрощался.
— Когда ты едешь, Генрих? — вдруг спросила Моника, когда они остались одни.
— Ты знаешь?
— Мне сказал Курт, — укоризненно проговорила девушка.
— Я не хотел говорить сегодня, чтобы заранее не огорчать тебя.
— А вышло хуже! Мне стало так больно, когда Курт случайно…
— Прости меня за это! Я хотел, чтобы ты осталась в моей памяти весёлой. Тогда бы я не так тревожился о тебе! Ты выполнишь мою просьбу? Я хочу, чтобы на время моего отъезда тебя не было в Сен-Реми.
— В котором часу ты едешь?
— Завтра в четыре дня.
— Обещаю, что вечером меня уже не будет в Сен-Реми.
— Тогда я буду спокоен. А как только вернусь, тотчас попрошу мадам Тарваль сообщить тебе…
— О Генрих! Мне кажется, что мы расстаёмся навсегда! — грустно вырвалось у Моники.
— Не надо, любимая, умоляю тебя, не надо! Иначе я тоже совсем раскисну, а мне всегда надо быть в форме.
Моника, насилуя себя, рассмеялась.
— Вот… я уже весёлая. Ты доволен?
Миллер ещё завтракал, когда Гольдринг зашёл к нему прощаться.
— Майн гот! Такой ранний и такой дорогой гость! Какие срочные дела привели вас в такой час ко мне?
— Сегодня я вместе с генералом еду в Париж.
— И долго вы там пробудете?
— Две недели. И у меня есть к вам маленькое дело оно касается мадемуазель Тарваль. Я хочу быть уверенным, что ваша заинтересованность ею ограничится обычными приветствиями на улице. Вы меня поняли, Миллер?
— Вскружила она вам голову, барон! У вас же есть невеста!
— А у вас есть жена! И, сколько я знаю, с ваших же слов…
— Это было в молодости, в молодости, барон! Теперь я пас.
— Но я ещё молод, а мы с вами, Ганс, друзья, надеюсь, настоящие? Мы знаем не только характер друг друга, а и кое-какие слабые струнки, будем говорить откровенно — грешки! Так что лучше нам помогать друг другу, а не ссориться. Ведь и вы так думаете, Ганс?
— Конечно.
— Так обещаете?
— Если встречу мадемуазель на улице, даже отвернусь, чтоб она потом не жаловалась вам, будто я сердито посмотрел на неё! — пошутил Миллер.
