Удивлённый шофёр всё время поглядывает в зеркальце, тайком наблюдая за этим странным пассажиром, который одним коротеньким словом «Дальше!» безостановочно гоняет машину по улицам Парижа. Кто он, этот пассажир? Пьяный, сумасшедший или преступник, надевший офицерский мундир? Возможно, скрываясь от полиции, он заметает следы? Ещё сам попадёшь в беду! Решительно затормозив, шофёр останавливает машину.
— Мсье, мы ездим уже целый час, а я работаю с раннего утра. У меня скоро кончится бензин.
— Бензин? Какой бензин?.. Ах, да! Везите меня в гостиницу «Пьемонт».
Только теперь Генрих вспомнил, что отправил Курта вперёд заказать номер в гостинице и отвезти туда вещи. Наверно, денщик давно ждёт его и волнуется.
Курт, встревоженный и растерянный, встретил Гольдринга в вестибюле «Пьемонта». Вот уже час, как он ожидает герра обер-лейтенанта… Он взял трехкомнатный номер со всеми удобствами… вода для ванны нагрета… Курт провёл обер-лейтенанта в номер. Здесь все приготовлено для отдыха.
Но Генрих не замечает этого. Сейчас его невыносимо раздражает само присутствие Курта в номере, его угнетённый вид, сочувственные взгляды. Поскорее бы остаться одному!
Присев к столу, Генрих пишет текст телеграммы для отправки Лютцу — просит его немедленно сообщить письмом все подробности гибели Моники.
— Отправишь эту телеграмму гауптману Лютцу!
Наконец он один в номере!
Не раздеваясь, Генрих ничком падает на кровать. Теперь не надо сдерживаться, можно рыдать, громко разговаривать с Моникой, кричать… Но слез нет, губы тоже безмолвны. Внутри все оцепенело. Только мозг работает напряжённо, лихорадочно, словно в горячке.
«Через три часа после, вашего отъезда»… Странно! Почему смерть Моники Кубис словно связывает с его, Генриха, отъездом? Простое совпадение? Едва ли! Особенно если учесть, что гестапо давно интересуется Моникой. «Через три часа после вашего отъезда»… Значит, она успела вернуться домой и вновь куда-то выехать на велосипеде. Ведь Моника обещала, что вечером её не будет в Сен-Реми… Как могла наскочить на неё машина? Автомагистраль вблизи Сен-Реми широкая, ровная, а Моника прекрасная велосипедистка! Машина на такой дороге может разминуться не только с велосипедом, а с целой колонной мощных грузовиков. Через три часа после вашего отъезда… Почему его так мучат эти слова, именно эти? Словно Кубис намекает на что-то.
Как хочется Генриху сейчас поехать в Сен-Реми, припасть головой к свежему могильному холмику! Такому одинокому!
И вдруг внезапно в памяти возникает кадр из давно виденного фильма. Молодой Щорс стоит у свежей могилы боевого друга и, обращаясь к бойцам, говорит: «Салютов не будет! Салютовать будем по врагу!»
И Генрих будет салютовать по врагу! По тем, кто убил Монику! Затаит боль в сердце. Он не имеет на неё сейчас права. Он не имеет права на личную жизнь — на радость, горе, любовь, тоску. Особенно на тоску — она размагничивает, поражает волю! «Моника, ты поможешь мне преодолеть горе!»
Что бы не произошло с ним самим, родными, друзьями, он всегда должен быть в полной форме. Ибо Генрих человек, лишённый самых элементарных человеческих прав. У него есть только обязанности! И он сам сознательно выбрал этот путь. Генрих знал, на что шёл, когда по доброй воле на долгие годы надел эту форму, чтобы вместе с ней накинуть на душу, мозг и сердце невидимую броню, отгородившую его даже от личных чувств и переживаний.
И в этой броне не должно быть щёлочки, сквозь которую может проскользнуть его «я». «Моника, ты поможешь мне и в этом!»
Когда он надел немецкий мундир, враг рвался к Москве, у гитлеровцев не было ни малейшего сомнения, что зиму они встретят в столице Советского Союза… Разбитые под Москвой и Сталинградом, а теперь под Курском, они откатываются к Днепру, чтобы за широкой водной преградой и новым валом укреплений спастись от окончательного разгрома. Борьба вступает в решающую, заключительную фазу. И от него, советского разведчика, как и от каждого рядового советского бойца, зависит сейчас приближение победы.
Как и они, он должен напрячь все силы, как и они, он должен бить метко, насмерть.
«И в этом ты мне поможешь, Моника!» Ведь мои враги, это твои враги, ведь судьба Франции решается сейчас на Востоке. Нет, он не забудет, где и для чего он живёт!
Пусть образ девушки в белом платье стоит у него перед глазами, когда он будет ухаживать за постылой Лорой, которую он ненавидит так же, как и её отца. Но так надо. Хотя бы для того, чтобы выудить у Бертгольда его человеконенавистнические планы. Пусть сияют ему лучистые глаза Моники, когда он будет сидеть за одним столом с Миллером и, пряча ненависть, угощать его вином и развлекать весёлой болтовнёй. Это тоже нужно — это его оружие против врага.
Пусть воспоминание о её чистой, кристальной душе поможет ему поддерживать дружбу с вконец опустошённым и циничным Кубисом. В нормальных условиях Генрих побрезговал бы подать ему руку, но ничего не поделаешь — надо!
Вот и сегодня сердце разрывается от горя, а он обязан вечером быть у Эверса, говорить бодрым тоном о приятных для генерала вещах. Играть и играть роль без устали, без срывов. Ведь разведчик, как и минёр, ошибается лишь раз первый и последний.
Вечером, как было условлено, Генрих встретился с Эверсом. Тот остановился в особняке своего друга Эриха Гундера. Генерал Гундер в своё время воевал на Восточном фронте, но впал в немилость — во время одной операции вместо приказа о наступлении приказал отступить. В Париж его перевели, значительно понизив в должности.
Горничная провела Генриха в огромный кабинет, больше похожий на гостиную, посреди которой случайно поставили письменный стол. Эверс сидел у небольшого столика, в углу, и пил вино. По-видимому, он выпил уже не один бокал. Веки Эверса покраснели, а нижняя губа чуть отвисла, отчего лицо казалось обиженным.
— Присаживайтесь, присаживайтесь, барон! — обратился генерал к Генриху не как к подчинённому, а как к гостю, и налил до краёв ещё один бокал.
— Как себя чувствуете, герр генерал? Уже были у врачей? — поинтересовался Генрих.
— У врачей? Пропади они пропадом! Не до врачей теперь! Вы читали сегодняшнюю сводку, барон? Я имею в виду Восточный фронт.
— К сожалению, она так же неутешительна, как и все сводки последних дней.
— Неутешительна? Просто позорна! Позорна для немецкой армии. А сколько надежд возлагал я на эту летнюю операцию… Кстати, вы знаете численность наших войск, принимавших участие в этой операции? Почти семь тысяч пушек, свыше трех тысяч миномётов. Одних самолётов около двух тысяч! И мы проиграли бой позорно и с огромными потерями!
