— Все было подстроено, — сказал он. — Весь этот спектакль.
— Несомненно.
— И тут пахнет Хаватом.
— И еще как.
— Сегодня я требовал, чтобы барон уничтожил Хавата…
— Это была твоя ошибка, дорогой.
— Теперь я и сам это вижу.
— Похоже, довольно скоро у Харконненов может оказаться новый барон.
— Если Хават задумал именно это…
— Да, это стоит проверить, — кивнула леди Фенринг.
— Молодым легче будет управлять.
— Нам — да… после сегодняшней ночи.
— Думаю, ты не ожидаешь особых проблем и соблазнишь его без труда… моя маленькая племенная кобылка?
— Конечно, любимый. Ты же видел, какими глазами он смотрел на меня.
— Да. И теперь я понимаю, почему нам надо сохранить его гены.
— Разумеется. И нам придется установить над ним контроль. Я заложу на глубинных уровнях его подсознания необходимые кодовые фразы, с помощью которых мы сможем в нужный момент согнуть его, воздействуя на его прана и бинду-систему.
— И мы покинем планету как можно скорее. Как только, ты будешь уверена в успехе.
Ее передернуло.
— Ни минуты лишней! Я никак не хотела бы вынашивать ребенка в этом ужасном месте.
— Чего только не приходится делать во имя человечества, — вздохнул граф.
— Тебе легко говорить…
— Тем не менее и мне пришлось перебороть кое-какие старые предрассудки, — заметил граф. — Даже не старые — вечные.
— Бедненький. — Она потрепала его по щеке. — Но ты же знаешь, это — единственный надежный способ сохранить генетическую линию.
— Я прекрасно понимаю, что мы делаем и для чего, — сухо ответил он.
— Не думаю, что мы потерпим неудачу, — сказала она.
— «Вина начинается с ощущения неудачи», — напомнил граф.
— При чем здесь вина? — возразила она. — Гипнолигация[11] психики Фейд-Рауты, его ребенок в моем чреве — и домой.
— Этот его дядя, — пробормотал граф. — Тебе приходилось когда-либо видеть настолько искаженную душу?
— Свиреп, свиреп, — ответила она. — Но племянничек вполне может перещеголять дядюшку.
— Спасибо за это все тому же дядюшке. Подумать только, кем мог бы стать этот парнишка при другом воспитании — например, если бы его воспитывали в духе Кодекса Атрейдесов…
— Да, грустно, — согласилась она.
— Если бы можно было сохранить и юного Атрейдеса, и этого парня! Судя по всему, что я слышал о Пауле Атрейдесе, — чудесный был парнишка, великолепный результат хорошей наследственности и правильного воспитания. — Он покачал головой. — Впрочем, не стоит тратить скорбь на неудачников. Как говорится, пусть неудачник плачет.
— У Бене Гессерит есть поговорка… — начала леди Фенринг.
— У вас по любому поводу есть поговорка! — отмахнулся граф.
— Но эта тебе понравится, — пообещала она. — Вот послушай: «Не записывай человека в покойники, пока сам не увидел труп. И помни, что даже тогда можно ошибиться».
Глава 14
Во «Времени размышлений» Муад'Диб говорит нам, что по-настоящему образование его началось лишь тогда, когда он впервые столкнулся с тяготами арракийской жизни. Он учился шестовать песок, читая по шестам надвигающиеся изменения погоды; он учился понимать колючий язык ветра, иглами впивающегося в кожу; узнавал, как зудит нос от песчаной чесотки и как собирать и сохранять бесценную влагу, которую теряет тело. Когда же глаза его вобрали в себя синеву ибада, он познал суть чакобсы.
Предисловие Стилгара к книге принцессы Ирулан «Муад'Диб, Человек» Отряд Стилгара, возвращавшийся в сиетч с двумя подобранными в пустыне беглецами, поднялся из котловины под ущербным светом Первой луны. Развевались полы бурнусов — фримены почуяли запах дома и заторопились. Серая предрассветная полоска была ярче всего над теми зубцами изломанного горизонта, которые во фрименском «календаре горизонтов» отмечали середину осени, капрок — месяц Козерога.
Подножие скального барьера было усеяно сухими листьями, принесенными ветром (тут их и собирали дети сиетча), но шаги фрименов Стилгара были неотличимы от естественных звуков ночной пустыни. Разве только изредка оступавшиеся Пауль и Джессика выдавали себя.
Пауль стер со лба запекшуюся с потом пыль. В этот миг кто-то подергал его за рукав, и он услышал шепот Чани:
— Ты что, забыл, что я тебе говорила? Капюшон надо натянуть на лоб до самых глаз! Ты теряешь влагу!
Кто-то позади шепотом призвал к молчанию:
— Пустыня слышит вас!
Где-то высоко над ними в скалах чирикнула птица.
Отряд остановился, и Пауль почувствовал повисшее в воздухе напряжение. Через камень передалось тихое постукивание — не громче, чем могли бы прозвучать прыжки мыши. И снова — короткий, тихий птичий крик.
По отряду прошло движение. Снова протопала по песку мышь, и снова чирикнула птица.
Отряд продолжал подниматься по скальной расщелине, но теперь фримены шли затаив дыхание. Это насторожило Пауля. Кроме того, он заметил, что фримены как-то странно посматривают на Чани, а та словно ушла в себя.
Теперь они ступали по скале. Шелестели полы одежд. Фримены, казалось, позволили себе слегка расслабиться, но между ними и Чани по-прежнему лежала какая-то дистанция.
Пауль шагал за казавшейся тенью фигурой, стараясь не отставать, — вверх по ступенькам, поворот, опять ступеньки, в открывшийся перед ними туннель, мимо двух дверей с влагоизоляцией и, наконец, по узкому, высеченному в желтом камне коридору, освещенному шарами плавающих ламп.
Фримены вокруг откидывали капюшоны, вынимали носовые фильтры и глубоко, облегченно дышали. Кто-то даже вздохнул. Пауль поискал взглядом Чани, но та куда-то исчезла. Со всех сторон его плотно, окружала толпа закутанных в бурнусы людей, кто-то толкнул его и сказал:
— Извини, Усул. Ну, толпа! Вот так всегда.
С левой стороны к Паулю повернулось узкое бородатое лицо — Фарок, вспомнил Пауль, Темные круги вокруг глубоко посаженных темно-синих глаз и сами глаза казались в желтом свете еще темнее.
— Сбрось капюшон, Усул, — сказал Фарок. — Ты дома.
Он помог Паулю расстегнуть застежки капюшона, освободил вокруг него немного места, работая локтями.
Пауль выдернул из носа фильтры, откинул маску со рта. На него обрушился царивший здесь тяжелый запах немытых тел, побочных продуктов переработки отходов, кислая вонь затхлого жилья, а надо всем этим царил крепкий аромат Пряности.
— Чего мы ждем, Фарок? — спросил Пауль.
— Я думаю, мы ждем Преподобную Мать. Ты же слышал сообщение. Бедная Чани…
«Бедная Чани», — повторил про себя Пауль. Он опять огляделся, пытаясь найти ее, а заодно и мать, которая тоже запропастилась куда-то в этой толчее.
Фарок глубоко вдохнул воздух сиетча.
— Запахи дома… — проговорил он.
Пауль видел, что Фарок и в самом деле наслаждается этой кошмарной вонью. Фримен говорил о «запахах дома» без малейшей иронии. Где-то неподалеку кашлянула мать.
— Да, богат запах твоего сиетча, Стилгар. Судя по нему, вы много работаете с Пряностью… делаете бумагу… пластик… и, кажется, химическую взрывчатку, верно?
— И ты узнала все это только по запаху? — изумился кто-то.
А Пауль понял, что мать говорит это специально для него — чтобы он скорее смирился с ударом по его обонянию.
Где-то впереди поднялось движение, по отряду прокатился глубокий вздох — люди втягивали воздух и задерживали дыхание. Приглушенные голоса повторяли: «Так это правда — Лиет мертв!..»
Лиет, подумал Пауль и вспомнил: Чани — дочь Лиета. Детали, мозаики складывались в картину. Лиетом фримены звали планетолога.
Пауль взглянул на Фарока:
— Это тот самый Лиет, которого звали еще Кинес?
— Лиет один! — сухо ответил Фарок.
Пауль повернулся, невидяще посмотрел в чью-то спину под бурнусом. Итак, Лиет-Кинес мертв…
— Очередная харконненская подлость, — с ненавистью прошептал кто-то. — Они представили это несчастным случаем… якобы после аварии топтера он сгинул в Пустыне…
