- Да что ты так завелся? - встряла Олтана, помогая собирать хозяйке посуду. - Никогда тебя таким не видела... Может, сходим, подышим воздухом?
- Ага, подышим свежей мочой в лифте, почитаем матерки на стенах, - ухмыльнулся Моррест. Жаль, Олтана не поняла, что такое "лифт", а то бы оценила шутку юмора. - А еще порадуем грабителей и карманников...
- У нас таких нет, - возмутилась Маллия. - На рынке кошель подрезать - это бываает, а так, чтобы в открытую... Тут у каждого оружие и все всех знают.
Приобняв Олтану за гибкую талию, он вывел ее на улицу. Ночь встретила их непроглядной тьмой и тишиной. Ночь выдалась теплая, звездная, а узкая кривая улочка городка, казалось, таила в себе загадку, но, как ни странно, добрую. Шелестела листва чахлого тополя неподалеку, звенела вода в утекающем в лес ручейке, скрипела открываемая ставня, даже далекий вой собаки не казался пугающим. Свежий ветер с моря пах солью и влагой, он не залетал в самые подворотни, но на улице почти не пахло мочой и нечистотами.
Подозрения, поселившиеся в голове, словно выдуло этим ветром и зашвырнуло в недалекий Ведьмин лес. Моррест обернулся к Олтане, обнял любимую и накрыл ртом чуть приоткрытые губы. Его язык коснулся ее, потом он ощутил, как встретились их зубы. А руки уже ласкали пышную, высокую безо всяких корсетов и бюстгальтеров грудь любимой. Она была теплой и мягкой, и сама Олтана всегда покоряла его домашней простотой и уютностью. Там, дома, Моррест завидовал соседу, у которого крутая тачка, а в квартире евроремонт, а жена с внешностью телезвезды. Здесь он понял, что все это ничего не значит. Имеет значение только женщина, с которой где угодно чувствуешь себя как дома. Он потерял преставление о времени, стискивая женщину в объятиях.
Когда губы разомкнулись, Олтана взглянула ему прямо в глаза. Моррест удивился серьезному, немного настороженному взгляду.
- Пойдем, - прошептал Моррест. - Ну же, я видел местечко...
- Моррест, я должна у тебя кое-что спросить, - вдруг серьезно, как-то даже строго, произнесла она. - Если я понесу от тебя, ты меня бросишь?
Моррест замер, как вкопанный. Хотя чему удивляться? Она повидала более чем достаточно людской жестокости. Но как она может подозревать его?
- Чушь. С чего ты взяла?
- Я же рабыня, господин, и мое дитя - всего лишь дитя рабыни.
- Это будет мой ребенок, - нешуточно возмутился Моррест. - Я не позволю, чтобы мой ребенок и его мать скитались бездомными. Как ты вообще могла такое подумать?!
- Если рабыня понесла от господина, у нас ее продают куда подальше.
- Да плевать мне, как у вас принято, - отмахнулся Моррест. - А у нас принято не расставаться с теми, кого полюбил. И растить детей вместе. Мне наплевать, что ты когда-то была в неволе. Плевать и на Эленбейна и на тех, кто был до него. И у меня есть прошлое, ну, и что с того?! Важно то, что ты любишь меня, а я тебя. Пойдем. Я докажу, что ты зря беспокоишься...
Еще днем, когда шли сюда, он приметил брошенный, полуразвалившийся дом, глазевший на мир пустыми глазницами окон. По словам Маллии и Хегера выходило, что дом опустел уже в Великую Ночь, а с тех пор подтаявшее население почти не росло. Зачем растить детей, если знаешь, что их уделом будет гнуть спину перед чужеземцами, отдавать последнее - и вечно бояться этнических чисток?
Моррест перешагнул порог. Он надеялся, что внутри не осталось костей - когда Великая Ночь кончилась, здесь хватило людей, чтобы всех похоронить. Да и меньше тут умерло, чем по другую сторону Ведьмина леса. Факел осветил внутренности комнатки. Близкий лес спас дом от исчезновения в очагах, но внутри все перевернуто мародерами, а потом основательно изгажено сыростью. Заржавевший светец для лучины, полусгнившее тряпье там, где когда-то было брачное ложе, плесень на стенах... Пахло некогда уютным, а теперь мертвым и запустевшим жильем. Пахло давней бедой.
Но Моррест даже не обратил внимание на разгром и запустение. Его внимание привлекла тоненькая стопка переплетенных, аккуратно вырезанных из бересты листков. Дешевая замена безумно дорогому пергаменту, ведь бумаги в этом мире никто не знал. Листы скоробила сырость, некоторые слиплись, "книжка" уже была тронута гниением. Еще лет пять-десять - и прочитать то, что в ней написано, будет невозможно. Немудрено: "книжка" лежала на полу, в темном углу, где ее непросто было заметить. Едва не ойкнув от удивления, Моррест выхватил книжицу с пола и впился взглядом в неровные письмена. Писали по-сколенски, как в фолиантах архива Амори.
- Что это? - изумилась Олтана. От удивления она даже забыла, зачем пришла с Моррестом в эти развалины.
- Кто-то писал. По-сколенски. "Смерть накрыла крылом Сколен, и дальше будет только хуже. Боги отняли у нас солнце, и мы не знаем, сколько времени прошло с тех пор, как тьма скрыла мир от глаз. Наверное, и правда настали послединие дни Мира, но если он сразу не сожжен Богами, есть надежда, что после нас еще что-то будет. Я буду писать обо всем, что видел своими глазами, не добавляя неправды и не умалчивая правды, ибо те, кто будут после нас, однажды захотят узнать, как это было. Итак, день за днем буду описывать я все, что было вокруг, пока не угаснет во мне огонь жизни, и пока есть силы. Да ниспошлет мне Справедливый силы увидеть все и не сойти с ума, и написать обо всем, что было, от начала до конца..."
- Это о Великой Ночи, - благоговейно прошептала Олтана. - Мне рассказывала мама... Но я и не представляла себе, как все было страшно...
- Ужастики почитать успеем, - непочтительно произнес Моррест, откладывая тетрадку в карман. - Забудь все страхи, пока мы вместе, нам нечего опасаться.
- Конечно, мой господин...
- И перестань называть меня господином, я не господин, а ты не рабыня... По крайней мере в любви.
...В ее объятиях Моррест потерял счет времени. Она заставила его забыть о реальности, как никогда не могли оставшиеся в прежнем мире девчонки. Когда же пламя страсти опало, оставив окалину усталости, он обнаружил себя на каменном полу брошенного жилья. Перед глазами были вспухшие от поцелуев губы, лучащиеся счастьем глаза, рука лежит на теплом, мягком бедре. Мечта любого мужчины - женщина, которая во всем мире не будет видеть никого, кроме него.
- Пойдем, - устало произнесла Олтана, отирая пот со лба. - Они наверняка нас заждались.
Моррест встал, затягивая ремень штанов. Весенний вечер был прохладен, и ледяной ветерок уже пробирал обнаженное тело. Олтане было проще - оправь помятую юбку - и никто не догадается, что только что было в руинах. Только если это было не по любви, а насильно или в немилом браке, останется рубец на душе. Но много их, и один лишний погоды не меняет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
