Бейли.
— Но, мистер Фарнон, как же можно?..
— Ш-ш-ш! Ш-ш-ш! — Зигфрид тревожно замахал рукой на старика. — Ни слова больше. Я ничего не желаю об этом слушать.
Принудив мистера Бейли замолчать, он протянул ему внушительный мешочек и, настороженно оглядываясь через плечо, объяснил:
— Тут сотня таблеток М-Б. Ей они будут часто нужны, а потому возьмите про запас.
Я понял, что Зигфрид заметил прореху у колена, потому что он долго смотрел на нее, а потом сунул руки в карман.
— Погодите минутку.
Он извлек горсть самых разных предметов. Несколько монет скатилось с его ладони, пока он перебирал на ней ножницы, термометры, обрывки бечевки, ключи для открывания бутылок. В конце концов его поиски увенчались успехом, и он ухватил банкноту.
— Вот фунт, — прошептал он и снова нервно зашипел на старика, когда тот попытался возражать.
Мистер Бейли понял, что спорить бесполезно, и спрятал бумажку в карман.
— Ну спасибо вам, мистер Фарнон. Я на это свожу свою хозяйку в Скарборо.
— Вот и хорошо, вот и молодец, — пробормотал Зигфрид, виновато косясь по сторонам. — Ну так до свидания.
Старик приподнял кепку и зашаркал по тротуару, тяжело передвигая ноги.
— Э-эй, погодите! — крикнул Зигфрид ему вслед. — В чем дело? Что у вас с ногами?
— Все ревматизм проклятый. Ну да помаленьку, полегонечку дойду.
— До муниципальных домов? — Зигфрид нерешительно потер подбородок. — Далековато… — Он последний раз воровато заглянул в коридор у себя за спиной, а потом указал пальцем: — Вон там моя машина, — шепнул он. — Забирайтесь в нее, я вас подвезу.
Признаюсь, я люблю этот эпизод. Пустячок, конечно, но наглядно иллюстрирующий многое и многое. В том числе широкое распространение хронического бронхита у старых собак, а главное — великолепную непоследовательность Зигфрида, а также его душевную щедрость и сострадательность, которые он так старался скрывать.
Глава сорок шестая
Ветер с ревом бил в окна нашей квартирки. Наступил ноябрь, и золотая осень с неумолимой внезапностью сменилась промозглым холодом. Две недели ледяной дождь хлестал по серым городкам и деревушкам, приютившимся среди йоркширских холмов, превращая луга в озера, а дворы ферм — в трясины чмокающей грязи.
Все были простужены. Речь даже шла об эпидемии гриппа, во всяком случае, здоровых людей оставалось совсем мало. Половина обитателей Дарроуби слегла, а другая половина обчихивала друг друга.
Сам я чувствовал, что вот-вот свалюсь. Пристроившись поближе к огню, я посасывал противогриппозный леденец и морщился всякий раз, когда приходилось сглатывать. Горло словно ободрали теркой, в носу зловеще свербило. Ветер швырял в стекла дождевые струи, и меня пробирала дрожь. Зигфрид уехал на несколько дней, вся практика осталась на моих руках, и я просто не смел заболеть.
Нынешний вечер был решающим. Если я останусь дома и высплюсь — все будет в порядке. Но я взглянул на телефон на тумбочке у кровати, и мне показалось, что это хищный зверь, припавший к земле перед прыжком.
Хелен сидела с вязаньем по другую сторону камина. Насморка у нее не было — она вообще никогда не простужалась. Даже тогда, в первые годы нашего брака, я в глубине души считал, что это нечестно с ее стороны. Но и теперь, тридцать пять лет спустя, все остается по-прежнему, и, когда я хлюпаю носом и чихаю, меня по-прежнему уязвляет ее упрямое нежелание последовать моему примеру.
Я придвинул кресло к самому огню. У деревенского ветеринара всегда хватает ночной работы, но, может быть, мне повезет. Уже восемь, а телефон ни разу даже не пискнул — вдруг судьба смилуется над моей простудой и избавит меня от необходимости тащиться куда-то в сырой мрак?
Хелен довязала ряд и расправила готовую половину моего будущего свитера.
— Как он выглядит, Джим?
Я улыбнулся. Ее жест словно символизировал нашу семейную жизнь. Мои губы уже шевельнулись, чтобы произнести «потрясающе!», и тут раздался такой пронзительный звонок, что я от неожиданности прикусил язык. Моя дрожащая рука потянулась к трубке, а перед глазами поплыли кошмарные видения телящихся молодых коров. Час без рубашки — и я наверняка слягу.
— Говорит Соуден с фермы Лонг-Пасчер, — просипел голос мне в ухо.
— Что у вас, мистер Соуден? — Мои пальцы судорожно стиснули трубку: еще секунда, и я узнаю, что мне уготовано.
— Теленок тут у меня. Квелый какой-то и все кряхтит. Вы приедете?
У меня вырвался вздох облегчения. Теленок, у которого предположительно что-то с желудком. Могло быть куда хуже.
— Хорошо. Буду у вас минут через двадцать, — сказал я.
Но когда я обвел взглядом нашу теплую уютную комнату, мне стало горько от жестокой несправедливости жизни.
— Мне надо ехать, Хелен.
— Бедненький!
— Да, а у меня простуда, — простонал я. — И ты только послушай, как дождь хлещет!
— Обязательно оденься потеплее, Джим.
Я сердито посмотрел на нее.
— Тащиться туда целых десять миль! И ведь это страшная дыра, ни единого теплого уголка. — Я погладил ноющее горло. — Именно поездки туда мне и не хватало: у меня же наверняка температура. — Не знаю, все ли ветеринары винят своих жен, когда им приходится ехать по неприятному вызову, но, каюсь, я всю жизнь только это и делал.
Вместо того чтобы наградить меня хорошим пинком, Хелен улыбнулась:
— Мне очень жаль тебя, Джим, но, может быть, справишься быстро. А когда вернешься, тебя будет ждать тарелка горячего супа.
Я мрачно кивнул. Да, эта мысль могла послужить утешением. Хелен сварила к обеду крепкий мясной бульон, заправила его сельдереем, пореем и морковью — он так благоухал, что и мертвого воскресил бы. Я встал, поцеловал ее и побрел в ночной мрак.
Ферма мистера Соудена примыкала к деревушке Даусетт, и я много раз ездил по этой узкой дороге. Она змеилась вверх по склонам безлесных холмов, безмятежно красивых летом, несмотря на суровую строгость. И какой чистый ветер гулял по этим травянистым просторам!
Но в этот вечер я уныло щурился сквозь заливаемое дождем лобовое стекло, а мрак осязаемо громоздился вокруг, и мое воображение рисовало тянущиеся к вершинам мокрые каменные ограды,
