над которыми несутся косые струи, заливая вереск и папоротник, превращая темные зеркала бочагов во взбаламученную жидкую грязь.
При виде мистера Соудена мне стало ясно, что я-то еще практически здоров. Жертвой эпидемии он явно стал уже несколько дней назад, но, как почти все фермеры, не позволил себе даже короткой передышки от тяжелого нескончаемого труда. Он поглядел на меня слезящимися глазами, закашлялся так, что, казалось, грудь у него вот-вот разорвется, и зашагал к службам. Мы вошли в высокий сарай; мистер Соуден поднял повыше керосиновый фонарь, и в его слабом свете я различил ржавеющие сельскохозяйственные орудия, кучу картошки, кучу турнепса, а в углу — наспех сооруженный закуток, где стоял мой пациент. Нет, не двухнедельный сосунок, как я почему-то ждал, а полугодовалый, но, правда, малорослый, хилый, кособрюхий — одним словом, заморыш. Светло-рыжая шерсть свисала под животом длинными патлами.
— Таким уж недоноском уродился, — просипел мистер Соуден между двумя припадками кашля. — И тела вовсе не набирает. Нынче с утра дождь утих, и я его выпустил подышать. А он — на тебе!
Я забрался в закуток, поставил термометр и оглядел теленка. Когда я легонько толкнул его в сторону, он покорно подвинулся. Низко опустив голову, он тупо смотрел в пол глубоко запавшими глазами. Но хуже всего были звуки, которые он испускал каждые несколько секунд, — не кряхтенье, а долгие болезненные стоны.
— Да, это желудок, — сказал я. — На какой луг вы его сегодня выпускали?
— Он у меня в саду пасся, часа эдак два.
— Ах так! — Я посмотрел на термометр: температура была ниже нормальной. — Наверное, там паданцы валяются?
Мистер Соуден снова закашлялся, а потом оперся грудью на перегородку, чтобы отдышаться.
— Ну да. Яблоки и груши так в траве и лежат. Урожай в этом году был редкостный.
Я прижал стетоскоп к рубцу, но вместо шелеста и шороха, свидетельствующих о нормальном состоянии желудка, услышал только мертвую тишину. Я прощупал бок и почувствовал под пальцами типичную тестоватую консистенцию содержимого рубца. Явное переполнение.
— По моему мнению, мистер Соуден, он объелся паданцами, и в результате пищеварение полностью прекратилось. Состояние у него тяжелое.
Фермер пожал плечами.
— Ну коли его заперло, так льняное масло живо все вычистит.
— Боюсь, это не так просто, — сказал я. — Положение очень серьезное.
— Ну и что же надо делать? — Он утер нос и угрюмо поглядел на меня.
Я колебался. В старом сарае стоял жуткий холод, меня уже пробирал озноб, горло невыносимо саднило. Мысль о Хелен, о нашей уютной комнате и жарком огне была невыносимо соблазнительна. Но я уже сталкивался с подобными переполнениями рубца и пробовал применять слабительное. Без малейшего толка. Температура теленка опускалась к критическому пределу, глазные яблоки у него запали; если я немедленно не приму решительных мер, он не дотянет до утра.
— Спасти его может только одно, — сказал я. — Руменотомия.
— Чего-чего?
— Операция. Надо вскрыть его первый желудок и извлечь все лишнее.
— А по-другому нельзя? Пинта масла его в порядок не приведет, как по-вашему? Куда бы проще!
Конечно, проще. На мгновение камин и Хелен засияли передо мной, точно драгоценный клад в пещере… но тут я поглядел на теленка. Тощий, патлатый, он выглядел таким никому не нужным, таким беспомощным и беззащитным! Да, проще всего было бы бросить его тут стонать в темноте до утра.
— Нет, по-другому нельзя, мистер Соуден. Он так ослабел, что можно обойтись местной анестезией. И значит, нам потребуется помощь.
Фермер медленно кивнул.
— Ну ладно. Так я схожу в деревню за Джорджем Хиндли. — Он тяжело закашлялся. — Только этого мне сейчас не хватало. Не иначе как мокротуха меня одолела.
Мокротуха, или, в просторечии, бронхит, была в те дни обычной болезнью фермеров, и беднягу она бесспорно замучила; однако мое сочувствие несколько поугасло, когда мистер Соуден ушел, потому что он забрал с собой фонарь и оставил меня в непроглядной тьме.
Есть сараи и сараи. Попадаются среди них небольшие, уютные, сладко пахнущие сеном, но этот был ужасен. Мне доводилось входить в него, когда с неба лились лучи полуденного летнего солнца, но даже и тогда его крошащиеся стены и гнилые стропила окутывал сырой сумрак — под этими затянутыми паутиной потолочными балками не было места ни теплу, ни бодрости. Я часто думал, что людей, которым сельская жизнь рисуется тихой идиллией, следовало бы сводить в такой сарай, словно вобравший в себя всю ее суровость.
И вот теперь я стоял в нем совсем один, слушая, как ветер стучит дверью и закручивает вокруг меня сквозняки, а с протекающей кровли на голову и за шиворот неумолимо падают ледяные капли. Скоро я уже начал приплясывать в тщетной надежде согреться.
Йоркширские фермеры — народ неторопливый, и быстрого возвращения мистера Соудена я не ожидал, однако после четверти часа в смоляной мгле меня начали одолевать злобные подозрения. Куда он, черт побери, запропастился? Может, они с Джорджем Хиндли решили попить чайку или сели сыграть партию в домино? К тому времени, когда керосиновый фонарь закачался в дверях, освещая путь мистеру Соудену и его соседу, ноги меня почти не держали.
— Добрый вечер, Джордж, — сказал я. — Как поживаете?
— Да так себе, мистер Хэрриот. — Мистер Хиндли шмыгнул носом. — Чертова простуда меня-а-апчхи… прямо-таки одолевает. — Он звучно высморкался в красный носовой платок и уставился на меня затуманенными глазами.
Я посмотрел по сторонам.
— Ну, примемся за дело. Нам нужен операционный стол. Вы не принесли бы сюда несколько тючков соломы?
Они побрели в темноту и вернулись с парой тючков каждый. Уложенные друг на друга, тючки обеспечивали достаточную высоту, но были слишком упруги.
— Лучше бы накрыть их доской пошире. — Я подул на немеющие пальцы и притопнул ногами. — Есть что-нибудь подходящее?
Мистер Соуден почесал подбородок.
— Разве что дверь… — Он побрел во двор с фонарем и начал снимать с петель дверь коровника. Джордж пошел помочь ему, и, пока они дергали и тянули, я уныло размышлял, что операции меня из равновесия не выводят, но вот подготовка к ним выматывает все нервы.
Наконец они втащили дверь в сарай, положили ее на кучу соломы, и операционная была готова.
— Давайте его сюда, — прохрипел я.
Мы подняли покорного теленка на импровизированный стол и уложили на правый бок. Мистер Соуден держал голову, а Джордж опекал хвост и задние ноги.
Я быстро разложил инструменты, снял пальто и пиджак, закатал рукава рубашки и выругался:
— Черт! Нам же нужна горячая вода. Вы не принесете, мистер Соуден?
Я ухватил голову теленка, и вновь началось бесконечное ожидание, пока фермер ходил
