клубы густого дыма, не причинив, впрочем, неприятного ощущения, поскольку чувствовавшийся в комнате сосновый запах, смешанный с озоном, был мягок и освежающ.
На минуту экран совершенно скрылся из вида, потом из-за густой дымки отчетливо вырисовался широкий луч света от волшебного фонаря, и по этому изумрудному фону скользнуло по направлению к раме что-то смутно очерченное. С головокружительной быстротой это подобие паутины исчезло во внутренности рамы; столь же быстро сгустился дым на поверхности студенистой материи, а затем точно всосался в нее. Вслед за тем фонарик осветил картину, представлявшую обвитую ползучими растениями террасу с балюстрадой, на которой стоял мужчина высокого роста в белоснежной одежде и с чалмой на голове. Одна его рука была поднята, из тонких пальцев и из черных глаз исходили голубые лучи, и этот странный фосфорический свет его очей, казалось, выходил из рамы и терялся в пространстве.
Доктор не мог удержаться, чтобы не вскрикнуть от изумления, и жадно любовался явившейся из пространства чудной картиной, которая вблизи казалась нарисованной масляными красками и поражала своей жизненностью, а странные лучи, исходившие из глаз и от рук, можно было заметить, только если рассматривать на некотором расстоянии.
Князь сиял от восторга и благодарности к магу и тотчас приступил к изготовлению других портретов. Получился еще бюст и два небольших портрета овальной формы, которые князь вложил в золотые медальоны на цепочках, очевидно приготовленные заранее. Один он повесил на себя, а другой дал Вадиму Викторовичу, наказав ему всегда носить на шее для предохранения от зла и для развития собственных астральных сил.
Два дня спустя они нежно простились с друзьями-наставниками и, покинув виллу, отправились в Петербург.
Покинув Комнор-Кастл после покушения бывшего мужа, которое едва не стоило ей жизни, Мэри поехала сначала в Париж, где рассталась с Уриелем, а затем — в Канн с намерением везти мать в Петербург.
К своему великому сожалению, она нашла Анну Петровну очень изменившейся и больной. Пережитые тяжкие испытания, лишения и унижения подорвали здоровье слабой женщины, привыкшей ко всяким удобствам и роскоши. Болезнь печени приняла тревожный оборот, а к ней присоединилась болезнь сердца.
Мэри нашла невозможным перевозить больную в суровый петербургский климат и написала об этом Уриелю, выразив надежду, что братство не будет препятствовать ей остаться около матери, но обещала во всем остальном сообразовываться с указаниями наставников. Желаемое разрешение ей было дано, а из опасения, что ее разлучат с дорогой больной, Мэри беспрекословно выполняла все сатанинские обряды.
Несмотря на радость иметь подле себя любимую дочь, Анна Петровна инстинктом материнского сердца чувствовала, что Мэри стала совсем другой и что эта перемена для нее пагубна. Тайная душевная тревога, которую она не смела обнаружить, терзала ее: она не могла понять, почему Мэри избегала посещать церковь, уклоняясь от всякого разговора о религии, и вполне стала атеисткой.
Разрушаясь физически и страдая нравственно, Анна Петровна угасла месяцев через семь после возвращения Мэри из Англии.
В самый день ее кончины внезапно явился один из членов братства, назвавшийся братом Укобахом и якобы бывший другом покойного Ван дер Хольма. Случай удачно привел его, чтобы помочь молодой вдове в заботах о погребении. На самом же деле Мэри не хотели допустить до участия в похоронах, и она серьезно заболела, так что церемония совершилась в ее отсутствие.
С целью восстановить душевный покой Мэри отправилась путешествовать, побывав в Италии и Швейцарии, а затем по прошествии почти года со смерти матери она решилась наконец вернуться в Россию.
Уриель посоветовал ей первое время не обременять себя заботами о сестре и брате, поэтому она поместила Наташу в хороший пансион в Невкателе, а Петю, ввиду того что у него был хороший тенор и он помышлял о сцене, она устроила в Милане в школу известного профессора пения. Избавившись таким образом от забот насущных, Мэри отправилась в Петербург. Но перед отъездом у нее побывал Уриель, чтобы дать ей некоторые наставления и советы. Кроме того, он обещал в непродолжительном времени посетить ее в столице, так как планировал проинспектировать сатанинские организации в России. Он посоветовал Мэри по возможности восстановить старые знакомства, появляться в обществе и принимать у себя — словом, всячески отвлекать от себя подозрения.
— Петербургские братья введут вас в кружки, связанные с нашей общиной, но вы должны иметь знакомых и среди обыкновенных смертных, чтобы приобретать последователей. Вы достаточно богаты для того, чтобы занять видное место в свете, а в первом этаже дома Бифру находятся прекрасные помещения для приемов. Но, — прибавил Уриель, — более всего старайтесь, сестра Ральда, побеждать в себе страх, который может погубить, потому что страх — это канал, по которому улетучивается флюид мужества, воли и сопротивления, отдавая человека во власть сильнейшего. Впрочем, рассчитывайте на друзей, и в особенности на Бифру, который будет там у себя.
Со странным чувством вступила Мэри в дом, где столь необычно и мрачно началась ее карьера и где теперь она была хозяйкой. На станцию за ней выехал чудный экипаж Ван дер Хольма, а у входа ее с величайшим почтением встретил старый дворецкий Биллис. В той самой столовой, где она, бедная и робкая, впервые обедала с Ван дер Хольмом, ей подали превосходный, роскошный обед, а по возвращении в залу явился Биллис и вручил новую чековую книжку, прося подписать чеки на разные суммы.
— Если вы пожелаете, барыня, я по-прежнему займусь всем хозяйством и наблюдением за домом, как было при покойном барине. Вы не будете обременены никакими хлопотами и мелочными заботами, ничто не помешает вашим занятиям.
— Отлично, друг мой, примите по-прежнему все дела, но для личных услуг мне необходима женщина, прежде всего горничная, к тому же она не должна быть трусиха.
— Горничная уже нанята, и я представлю ее вам, сударыня. Она знает все необходимое, чтобы угодить барыне, и, конечно, ничего не боится.
Горничная оказалась женщиной средних лет, угрюмой, неприятной на вид, но свои обязанности она знала в совершенстве, и барыня осталась ею довольна.
Мэри не приходилось нисколько заботиться о хозяйстве, и все шло, как заведенная машина. Первые дни она провела за устройством своего нового жилища. Комнаты первого этажа были великолепны и вполне приспособлены для больших приемов. Для своих же личных покоев Мэри избрала прежние комнаты Ван дер Хольма. С удивлением увидела она на прежнем месте в кабинете статую сатаны, бывшую и в молельне Комнор-Кастла, и ей показалось, будто статуя со злой насмешкой глядела на нее. Воздав ей положенное поклонение, Мэри хотела сесть за стол, как
