— Извини, дедушка, я должен распорядиться…
— Распоряжайся.
Когда Никитин спустился в баркас, старик сказал Зуйкову:
— Томится ваш офицер. Все мы томимся. На што я, мне бы сидеть да смотреть последние два года, а глаза не глядят. Охота, чтобы очистилось все от погани, чтобы надежда у людей появилась на лучшее.
— Мы их наладим, дед! — сказал Зуйков. — Так и пометем. Вот увидишь.
— Большая метла нужна. Надо ее по прутику собирать да туже связывать. Позавчера, когда племянник воду привозил, сказывал, что на Сучане шахтеры все в тайгу ушли в партизаны. Так бы весь народ поднялся, и куда бы те японцы и англичане делись?
— Поднимутся, да из России придут на помощь!
— Когда? На словах все хорошо, как в сказке. По тому, как все складывается, дело годами пахнет, а мой срок маленький, неужели так и помру, ничего не увидев?
— Увидишь, дед, поверь мне, увидишь!
Старик покосился на Никитина, который уже снова стоял на барже и отдавал какие-то распоряжения матросу Селезневу.
— Есть, гражданин капитан-лейтенант! — весело ответил Селезнев.
Старик повторил:
— «Гражданин»! Ишь ты, уже не ваше высокоблагородие, а гражданин. У пас еще здесь «благородят». — Он спросил еще, понизив голос: — Ты скажи мне, а вы не того, не из тех, по из красных случаем?
— У красных все товарищи: и командиры и матросы.
— Так, так, слыхал. Значит — не красные? — В словах старика слышалось явное разочарование.
Вернулись с берега Громов с Трушиным и с ними человек без фуражки в солдатской шинели, накинутой на плечи, он прихрамывал. Ступив на баржу по утлым сходням, он скинул шинель и оказался в форме матроса. Громов уже тихо докладывал, поведя головой в сторону гостя:
— Матрос из экипажа. Его ищет контрразведка. Если найдет — расстреляет. Расстрелы здесь каждую ночь.
— Большевик?
— Наш…
— Фамилия?
— Он сейчас под другой фамилией. Скрывается. За парня могу ручаться.
— Не Ведеркин?
— Возможно, и он.
— Дело серьезное, Громов. Сам понимаешь.
— Сейчас все серьезное. Погибнет человек, а вины за ним, как и за нами, — никакой.
— Подбивал матросов к бунту?
— Правду говорил!
— Правда, Громов, — самая неприятная и опасная вещь.
— Разрешите ему побыть здесь, хотя бы до нашего отъезда.
— А потом?
— Оставим ему продуктов, отсидится у старика в трюме.
— Его найдут. Тем более он приметный — хромает.
— Ранили, из-под ареста бежал.
— Вот видишь. Нет, оставлять его здесь нельзя. Возьмем с собой!
— Есть!
— Сейчас уходим!
— Есть!..
Тяжелые дни Гарри Смита
Попав на «Отранто», Гарри Смит заскучал, как сказали бы его приятели с «Ориона», увидев тусклую физиономию своего Гриньки, всегда такого жизнерадостного, любившего шутку и острое слово. Сейчас он ходил по миноносцу как потерянный. Старший матрос, когда-то не последний человек на «Грейхаунде» и «Орионе», теперь выполняет обязанности юнги на камбузе и драит гальюны. И это бы еще ничего, хотя и несправедливо. Служба не вечна, да общительная душа Гарри изнывала в тоске от одиночества.
Только спрыгнув в шлюпку «Отранто», он сразу почувствовал вокруг себя непривычную пустоту. Лишь несколько сочувственных взглядов заприметил он, а остальные матросы и особенно боцман выказывали только любопытство с явной примесью недоброжелательства. Его встретили, как встречают футболисты своего бывшего члена команды, который сейчас играет за другой клуб.
Может быть, если бы Гарри Смит повел себя иначе с первых минут встречи с соотечественниками, то картина была бы иной. Прошел бы какой-то период карантина, в течение которого он бы показал себя с самой лучшей стороны, т. е. выказывал бы всеми доступными способами, как он рад, что возвратился на свой корабль, «траванул» бы что-нибудь о варварских порядках у русских, которые только чудом держатся на воде, приврал о своей тяжелой жизни среди «варваров».
Во-первых, все были изумлены, наблюдая расставание Смита с русскими. Многих из английских матросов родные не провожали на службу с такими проявлениями грубоватой нежности и искреннего огорчения. И полный мешок сувениров говорил об этом, вызывая недоумение и плохо скрываемую зависть. Тогда боси сказал:
— Видите, каким способом эти славяне стараются замазать глаза нашим парням. Азиатские штучки, и как этот олух не может понять, что он роняет достоинство. Я не говорю уже о лейтенанте, тот тоже подает неблаговидный пример.
Испытания Гарри Смита начались сразу, как только он сел на банку шлюпки «Отранто» и боси, подав команду отваливать, тут же задал вопрос, все время вертевшийся на языке:
— Вижу, что тебе очень понравилось у русских.
— Всю жизнь буду помнить. Хорошие они парни.
Боцмана покоробило. По приказанию старшего офицера оп сегодня провел беседу с младшим командным составом, а те в свою очередь — с матросами о России и ее народе. Команде внушалось, что она идет в дикую страну, где часть особенно отсталого населения взбунтовалась и теперь грозит превратить свое отечество в пустыню. Что эти люди выступают против веры и всех человеческих законов. А тут этот матрос все опровергает! Мол, как можно воевать против этих хороших парней. Пет, боси не мог этого оставить. Он, ехидно улыбаясь, задал явно провокационный вопрос и подмигнул гребцам:
— Неужели лучше наших парней?
— Не скажу, что все лучше, есть тоже дерьмоватые, а есть и ни в чем не уступят, а то и нашим придется потягаться. Товарищи хорошие.
— Слыхали, ребята? — сказал боцман. — Ну допустим, тебе там кто-то понравился, и как это еще понимать, кто хорош, кто плох, но хороший парень у нас прежде всего моряк! А тебе должно быть известно, что не было и не будет лучше моряков, чем британцы! Никто не может сравниться с нашим самым последним матросом! Запомни это, Смит!
Гарри не мог смолчать. Иначе он посчитал бы, что из-за трусости, желания угодить этому паршивому боси оклеветал Зуйкова, Трушина, Громова и всех других, кто спас ему жизнь и проявил столько трогательного товарищеского участия в его судьбе, подарил ему свою дружбу, И Гарри сказал, зная, на что идет:
— Вы это говорите потому, что иге видели этих парней в работе.
— Да, отличные моряки! — поддержал лейтенант Фелимор.
И, ободренный, Гарри продолжал:
— Боюсь, что даже вы, сэр, кое в чем спасовали бы перед ними!
— Я?! — с изумлением спросил боцман.
— Вы особенно, сэр. Хотел бы я посмотреть на вас в свежий ветер, я не говорю о шторме, когда подается команда: «Убрать бом-брамсели!» А шип кладет с борта на борт, ноки задевают гребешки волн, а вы на них качаетесь, уцепившись всеми четырьмя!
