— Не к нам. Ты что еще хотел мне сказать? Давай живей!
— Русским на паруснике грозят большие неприятности. Стюард в кают-компании слышал, как сегодня за обедом говорили о следственной комиссии, которая скоро прибудет сюда. Русским запрещено сходить на берег…
— Почему? Ты ведь с ними там встречался?
— Ослушались приказа. Сейчас они грузят уголь, хотя боси сказал, что он им не понадобится. Вот, Гарри, в какое грязное дело нас втянули. Прощай! Завтра ты уже оставишь этот железный ящик. Ну что хмуришься? Ешь шоколад!
«Огонь открываем мы!»
В большом матросском кубрике собрались почти все матросы, кочегары, машинисты, унтер-офицеры, только вахтенные находились на верхней палубе, и то у трапов, прислушиваясь к голосам внизу.
Собрание вели большевики. Громов, Трушин, Зуйков, Гусятников, раненый матрос с мыса Чуркина стояли у стенки под иконой Николая Угодника. Остальные плотно, друг к другу, сидели на полу, жались у трапов и бортовых стенок. В душной тишине глухо раздавался голос Громова:
— Видите, товарищи, что нас ждет. В лучшем случае снимут морскую робу и пошлют в пехоту, воевать против своих. Тише, товарищи! Кто хочет, еще выскажется, а сейчас пусть скажет слово товарищ, который знает обстановку лучше нас, и вот тогда поговорим и примем наше решение, потому что идти, как баранам на убой, за чужие интересы, да еще против своих братьев, думаю, охотников мало найдется. Давай, Илья!
В это время в открытые иллюминаторы с берега долетел звук горна. Раненый матрос повел головой:
— Слышите? Японцы дудят! Вечерняя поверка. Видали, остров они заняли. То же и там, на материке. Вся железная дорога, города у них пока, у японцев, американцев, французов, и кого только нет у нас там. Прямо скажу, положение не из легких.
Раздался голос:
— Чего же щеришься? Что весело-то?
— А то, друг, что унывать мы не привыкли. То, что они, гады, захватили нашу землю, то ненадолго. Вокруг них и под ними земля начинает гореть! Вот что, друг! И то, что мы не одни! Нами Ленин руководит, вот что, товарищ! — Он повысил голос, и его широкоскулое лицо стало суровым. — То, что весь народ поднимается на борьбу за свою народную власть против поработителей всяких. Вот что, дорогой товарищ! Мы не сидим здесь сложа руки! Может, у кого есть мысли: дескать, хорошо поешь, а кинь в собаку, попадешь в интервента? Пока действительно такая обстановочка, да только на первый взгляд. И мы побрасываем в них и пулей, и гранатой, и снарядом, а когда ничего нет, то камнем или ножом! Для вашего сведения, в Забайкалье сражается партизанская армия под командованием большевика Сергея Лазо. В Приморье славу завоевал боевой отряд, в нем больше тысячи бойцов, отряд товарища Бородавкина. И могу назвать еще десятка два партизанских отрядов, а их уже многие сотни по всему краю и Сибири! Бот ты, товарищ, не знаю, как тебя?
— Ну, Брюшков, а что?
— С ухмылкой слушаешь, да шепоток в ухо пущаешь соседу.
— Нельзя, что ли? Мало ли ты что скажешь, а чем докажешь?.. Станем мы на вашу сторону, а нас и пощелкают, как воробьев на гумне. То-то же. Слыхали мы это!
После слов Брюшкова по кубрику пошел гул.
— И мы слыхали, — сказал раненый матрос и вытащил из кармана свернутую в несколько раз газету.
— Закурить, что ли, хошь? — спросил Брюшков.
— Опосля и закурим, а сейчас вот послушаем, что пишут о партизанах беляки, они-то уж знают, есть ли партизаны или я набрехал тут. Вот слушайте! Газета называется «Свободный край», у них тоже свое понятие о свободе. Все читать не буду, кто хочет, после прочтет. Только немного по существу вопроса.
«Дальний Восток, — пишут беляки, — представляет собой ярко пламенеющий костер большевизма, который ничуть не склонен потухать, но, наоборот, ежеминутно грозит перекинуть пламя в соседние местности. И это несмотря на то, что здесь-то всего более сосредоточено той иностранной силы, на которой мы строим все наши расчеты, как на силе реальной в борьбе с большевизмом… — И вот немножко дальше: — Весь Дальний Восток сейчас должен рассматриваться как театр военных действий!» Вот оно как, товарищ Брюшков! Да куда же ты собрался? Сейчас резолюцию будем выносить! И вы, товарищи?
Брюшков, Грызлов, Бревешкин и еще человек тридцать стали поспешно выходить из кубрика.
— И отлично! — сказал Громов, когда они ушли. — Без них воздух будет чище. Это, товарищ Илья, монархисты в большинстве, а за ними потянулись выжидающие из зажиточных мужичков, а также эсеры. Не смогли всем разъяснить.
— Жизнь разъяснит. Теперь, товарищи, надо решать, и немедленно, как выбираться из петли, в которую вас загоняют интервенты и беляки. Пока есть хоть малая щелка. Тут недалеко материк, тайга, там паши!..
Председатель следственной комиссии капитан Нортон попросил командира катера обойти вокруг клипера. Высокий тощий английский моряк с трубкой в зубах рассматривал такелаж и корпус клипера. Остальные члены комиссии тоже вышли на узкую палубу. Среди них были вице-адмирал Лебединский-Свекор, капитан первого ранга Струков, майор Нобль, барон фон Гиллер и еще несколько человек в военном и штатском из белогвардейской контрразведки.
Вице-адмирал сказал капитану Струкову:
— Выглядит клипер как будто удовлетворительно.
— Отлично! Возможно, все не так серьезно, как нам доложили!
— Очень серьезно! Вы бы поговорили с Никитиным! Как он мне отвечал! Все старался скрыть. Нет, Федор Павлович, не поддавайтесь первому впечатлению. Вам как боевому командиру прежде всего подай внешний вид, только иногда за этим бравым видом такое скрывается!.. Поверьте моему опыту.
Из уважения к представителям Союзного штаба говорили только по-английски.
Капитан Нортон буркнул, не вынимая трубки изо рта:
— Парочка повешенных на рее украсит этот хорошо выправленный такелаж.
— Боюсь, что парочкой не удастся обойтись, — сказал Гиллер.
Нортон повернул к нему голову:
— Не тревожьтесь, барон, мы будем справедливы.
Майор Нобль сказал, обращаясь ко всем:
— Меня, джентльмены, интересует вон тот японец. Чем он успел набить брюхо? Осел на фут ниже ватерлинии. Эти японцы, как муравьи, тащат все, что в состоянии поднять.
— Придется выяснить, — как бы подумал вслух капитан Нортон. Майор Нобль понимающе склонил голову, он отлично знал службу: этот капитан занимал такой пост в Союзном штабе, что к его словам прислушивались адмиралы.
Стива Бобрин, как только заметил на палубе катера начальство, сразу догадался, кто это пожаловал, и приветственно замахал рукой.
Нобль спросил:
— Кто это так непосредственно выражает восторг по поводу пашего прибытия?
