П о т е х и н. Савина прислала ей цветы и поздравление.
В с е в о л о ж с к и й (смеется). Мария Гавриловна в высшей степени воспитанная женщина…
Уходят.
У Ярошенко в студии. Я р о ш е н к о пишет портрет С т р е п е т о в о й.
С т р е п е т о в а. Вчера театральная карета, вместо того чтобы сразу отвезти меня в театр, два часа колесила по городу, заезжала за хористками… Привезли, когда уже был звонок… едва успела одеться, измучилась, иззяблась, как играла, не знаю.
Я р о ш е н к о. Вы заявили начальству?
С т р е п е т о в а. Что с того, что заявила? Ведь это же не случайность. На днях, когда я «Горькую судьбину» играла, мужики на сцене такой гвалт подняли, что даже публика не выдержала, кто-то крикнул: «Тише, не кричите!» Притихли на минуту, а потом опять за свое. Вот и играй в такой обстановке. Все в угоду Савиной! Все!
Я р о ш е н к о. Не думаю, что такое по наущению Савиной делается.
С т р е п е т о в а. Ах, Николай Александрович, святая вы душа! Вы и представить не можете, на что способна актриса ради того, чтобы чужому успеху помешать! Так уж наша театральная жизнь устроена: или ты хозяйка в театре и весь репертуар по тебе кроится, или — пария! Савина — хозяйка. Если уж Потехин перед ней на задних лапках прыгает, что уж о других говорить! Не ко двору я пришлась…
Я р о ш е н к о. Не ко двору… А Савина ко двору. Талант у нее такого рода, что по душе и начальству и завсегдатаям Александринки, потому репертуар на нее и рассчитывается. А талант бесспорный. В отделке ролей тщательность удивительная…
С т р е п е т о в а. Побойтесь бога, Николай Александрович!
Я р о ш е н к о. Вы слишком пристрастны, Полина Антипьевна. Конечно, она часто играет пустяки, черт знает что играет, но в ролях достойных достигает безусловного совершенства. Конечно, ей не дано доводить роль до той трагической высоты, на какую только вы и способны.
С т р е п е т о в а. Потому и ненавидит меня!
Я р о ш е н к о. Я слышал, Михайловский уговаривает вас сыграть леди Макбет в художественном кружке…
С т р е п е т о в а. Да кто самого-то Макбета играть будет? Он предлагает Карабчевского, адвоката, да Васю Далматова. Ну, Карабчевский… он только богатых поклонниц приманивать может, а Вася… Артист он хороший, да только почему-то свои интонации у курского брандмейстера заимствует. Какой из него Макбет?!
Я р о ш е н к о (смеется). Ну и язычок у вас, Полина Антипьевна!
С т р е п е т о в а. Не говорите! Язык мой — враг мой! Тут меня с одним человеком знакомили. Говорят, он подлец, да может быть вам полезен, связи у него большие. Я ему сразу и бухнула: вы, говорят, подлец? Он даже хихикнул от смущения. С женщинами? — спрашивает. Да нет, говорю, вообще подлец! Он тут же и ретировался.
Я р о ш е н к о. Непрактичная вы женщина…
С т р е п е т о в а. Что делать? Не приучена перед подлецами заискивать. И не надо мне от них никакой помощи.
Я р о ш е н к о. Чуть-чуть поднимите голову…
С т р е п е т о в а. Да что это я все жалуюсь да жалуюсь. Есть у меня радость! Островский мне пьесу отдал новую, «Без вины виноватые»… Чудо что за пьеса! И роль… Актриса Кручинина… Удивительно хорошо! Только страшно, не приведи бог!
Я р о ш е н к о. Сыграете, Полина Антипьевна. Островский если дает, значит, уверен в вас.
С т р е п е т о в а. Модеста со мной нет… Вот кто мне сейчас нужен. Как он умеет правильно роль направить, во всем разобраться… А, да что вспоминать!..
Я р о ш е н к о. Его, кажется, на Императорскую сцену приглашают?
С т р е п е т о в а. Да его сколько раз приглашали. Боится он казенщины. Да и прав. Ему тут, как и мне, туго придется. Он ведь человек прямой.
Я р о ш е н к о. Да… время… Люди теряют свои убеждения, прячутся в свою скорлупу… За наживой тянутся, собственную совесть продают… Другой раз диву даешься: слушаешь человека и не узнаешь, да подлинно, он ли это? Большую силу надо иметь, чтобы убеждения свои сохранить, общему поветрию не поддаться… Ну что ж… На сегодня все… Отдыхайте.
Стрепетова подходит к портрету, смотрит на него.
С т р е п е т о в а. Это — я? Я — такая?
Я р о ш е н к о. Вы это, Полина Антипьевна. Может быть, не совсем похожи… Но я хочу не просто вас похожую написать. Хочу душу вашу передать… Всю глубину вашу. Не знаю, получится ли?
Уходят. Входит П и с а р е в.
П и с а р е в. «Когда все, кто видел живую Стрепетову, сойдут со сцены, зритель будущего оценит трагизм этого портрета. Портрет Стрепетовой будет останавливать всякого. Никому не будет возможности знать, верно ли это и такую ли ее знали живые, но всякий будет видеть, какой безысходный трагизм выражен в ее глазах, какое безысходное страдание было в жизни этого человека, и зритель будущего скажет: как все это приведено к одному знаменателю и как это мастерски написано!» Так сказал об этом портрете замечательный русский художник Иван Николаевич Крамской. (Уходит.)
Входит С т р е п е т о в а.
С т р е п е т о в а. Пьеса Островского «Без вины виноватые» имела громадный успех. Вызовам не было конца, требовали автора, но пришлось объявить, что его нет в театре. Я очень, очень жалела о его отсутствии, так как его доброе слово было бы мне дороже всех похвал и вызовов.
Осень 1884 года. У Островского.
О с т р о в с к и й и С т р е п е т о в а.
С т р е п е т о в а. Александр Николаевич, дорогой, что это с вами приключилось?
О с т р о в с к и й. Да вот приехал не очень здоровый, а погода ваша петербургская совсем меня доконала. Замучил кашель, да и голова будто не своя… Вот зальцбургскую воду с молоком попиваю. Маленько смягчает.
С т р е п е т о в а. Уж вы берегите себя, Александр Николаевич! Ваше здоровье всем нам очень дорого… Нельзя вам болеть!
О с т р о в с к и й. Да что поделаешь, года, Пелагея Антипьевна…
С т р е п е т о в а. Какие ваши года, добрейший Александр Николаевич! Вот не бережете вы себя, это правда… А от кашля есть средство, мне одна надежная женщина посоветовала. Да не знаю, как вам и сказать…
О с т р о в с к и й. А вы скажите, скажите! Авось поможет! Уж не таите.
С т р е п е т о в а. Да ведь смеяться будете…
О с т р о в с к и й. Смеяться? Не буду смеяться, не буду. Что ж за средство такое?
С т р е п е т о в а. А такое, что надо взять три головки чесноку по девять долек каждая, нанизать на суровую нитку и носить на шее девять дней. А на исходе девятого дня, перед самым закатом, выбросить это где-нибудь на перекрестке.
