– Отец найдет ей мужа, – ответил Майка, – если она до этого доживет. Не хотелось бы, чтобы такая девушка выходила замуж, но тут ничего не поделаешь – Эмиас слишком честолюбив.
– Ты думаешь? – удивилась Нанетта. – Мне казалось, что он гораздо сильнее интересуется реставрацией старой веры.
– Вот тут-то и проявляется его честолюбие, – пояснил Майка.
– Но тогда – что ты думаешь об этом браке Морлэндов – Роберте и Елизавете?
– Не знаю. Конечно, Эмиасу может показаться удачной мысль о соединении ветвей семьи, но от Эмиаса всего можно ожидать. А что будешь делать ты, кузина?
Нанетта пожала плечами – она так и не избавилась от этой заграничной привычки, введенной еще Анной.
– Наверно, останусь здесь.
– Но ведь ты выйдешь замуж?
Нанетта вспомнила свое обещание Полу. Обещание, данное умирающему, нельзя нарушить.
– Возможно, когда-нибудь... Но пока я хочу заняться воспитанием подрастающего поколения. Мне хотелось бы, чтобы Елизавета и Рут остались здесь, как желал Пол. Это неплохо для Элеоноры, да и для них самих. Позже, если поступят предложения брака... но ведь я снова оказалась в положении, в котором была всю жизнь, кузен, – у меня нет приданого.
Майка удивленно поднял брови:
– Неужели? Но твоя брачная доля... разве ты не получаешь части наследства как вдова?
– Пол так стремился жениться побыстрее, что не стал ждать, пока уладят все формальности. Так что по закону мне ничего не полагается.
– Ну, это ничего не значит, – Майка похлопал ее по руке, – Эмиас устроит это дело ради упокоения души отца. Даже если сейчас невозможно установить, сколько тебе выделялось, то он должен поступить с тобой честно.
Нанетта сделала вид, что согласна с ним, но про себя подумала: с какой стати Эмиас выделит кому бы то ни было часть своего нового наследства, тем более человеку, поведение которого он не одобрял? То есть он не имел ничего против самой Нанетты, но ведь она была служанкой Любовницы, и он нисколько не сомневался, что состояние греха заразительно. Так что, возможно, ей придется остаться в Морлэнде на всю жизнь в качестве зависимой вдовы – но ведь бывает и хуже. Она-то рада будет остаться здесь, в доме, где провела детство, где испытала такое высочайшее блаженство – пусть и столь короткое.
Люк Морлэнд, тяготевший к реформатству, засомневался, прибыв в Морлэнд, стоит ли оставлять своих дочерей в доме записного паписта, но на него было оказано слишком сильное давление. Элис была рада, что ее дочери будут воспитываться под бдительным надзором тетушки. Кроме того, неплохо было бы иметь более тесные связи с Йоркскими Морлэндами, да и утонченные манеры и рассудительность Нанетты – неплохой пример для девочек, одна из которых вырастала этаким сорванцом, а другая – какой-то неуклюжей деревенщиной.
Но решающим, по крайней мере для Люка, было присутствие на мессе Джеффри Поула. Через жену Люк был связан с Йоркской ветвью Кортней, и он был таким же фанатичным приверженцем Йоркской династии, как Эмиас – папизма. Они вообще были более схожи по характеру, чем хотели бы признаться, а поддержка прежней династии стала той почвой, на которой они могли сойтись. Когда Люк наконец снова отбыл в Дорсет, Елизавета и Рут остались в Морлэнде.
Наступила весна, а север все еще не успокоился – тут и там вспыхивали небольшие бунты, и снова Норфолка послали на север разобраться с мятежниками. Он объявил военное положение и вешал бунтовщиков в Карлайле и в Камберленде. Как и предполагала Нанетта, все вожди осеннего паломничества были потихоньку захвачены и отправлены в Лондон, чтобы предстать перед трибуналом. Для морлэндцев наступило тяжелое время: их друг и покровитель Томас Перси был среди схваченных, а его брат, Гарри Перси, едва сумел откупиться, отдав казне всё свое имущество и земли. Эмиас тоже опасался за свою жизнь, и только покровительство герцога Норфолка спасло его от наказания за участие отца в паломничестве.
Это был еще один повод для враждебного отношения к Нанетте, и напрасно она доказывала ему, что если бы отец не отговорил его, Эмиас сам присоединился бы к паломникам, причем, скорее всего, так зарекомендовал бы себя, что его не спасло бы и заступничество герцога. Но Эмиас был не из тех, кто прислушивается к доводам разума, и в конце одной из таких дискуссий он просто вышел из себя.
– Не забывай, что ты зависишь от меня – да, и ты живешь только благодаря моей милости! – закричал он.
– Я – вдова твоего отца, – со спокойным достоинством ответила Нанетта. – Ты, по меньшей мере, должен был бы относиться ко мне с почтением, как сын.
– Я ничего тебе не должен, – заорал он. – Твой брак с моим отцом незаконен, так как ты не позаботилась подождать разрешения. Да, я знаю, ты получила разрешение от архиепископа, но даже если бы он не был проклятым еретиком, он не имел права разрешать тебе брак с собственным дядей. Ты не его вдова – ты никогда не была его женой, а только любовницей, и, не будь ты моей кузиной, я давно бы выбросил тебя из дому.
– Когда ты оскорбляешь меня, ты оскорбляешь память своего отца, – возмутилась Нанетта. – Разве ты забыл Пятую заповедь?!
– Я ее отлично помню, мадам. И не нуждаюсь в твоих поучениях. Но подумай о том, что и мой отец не считал тебя женой – иначе почему он отложил составление брачного контракта? Так что придержи язык и помни свое место – ты всего лишь любовница и не более того.
– Ты собираешься вышвырнуть меня? – спросила Нанетта в холодной ярости.
– Нет, я оставлю тебя из милости – ведь я, в конце концов, христианин. Но когда я снова женюсь – а я скоро начну подыскивать жену, – то лучше тебе подумать о том, чтобы удалиться в монастырь, и остаток жизни отмаливать свои грехи.
Только после того, как он вышел, Нанетта позволила себе разрыдаться. Если бы она могла думать только о себе, она бы с радостью удалилась в монастырь, но ведь на ее попечении девочки – неужели она оставит их в доме без хозяйки? А как быть с обещанием Полу? Если она уйдет в монастырь, то не сможет уже исполнить его. Так что приходилось, сжав зубы, терпеть. Может быть, со временем Эмиас смягчится.
Однако в целом жизнь Нанетты была не столь уж пустой и ужасной. Несмотря на свое обещание, Эмиас не предпринял ничего такого, что лишало бы ее статуса хозяйки дома. Как-то так, по привычке, получалось, что у нее было больше авторитета, и ей легче удавалось вести дела большого имения, хотя Эмиас часто мешал этому своими неожиданными выходками. Например, он решил, что не следует более семье обедать в большом зале, и перенес общие обеды, за исключением трапезы по большим праздникам, в зимнюю гостиную. Это означало, что Нанетте приходилось заказывать обеды дважды: один для семьи в зимней гостиной, а другой для остальных домочадцев в зале.
