За пару недель до этого, рано утром, лондонцы, жившие недалеко от собора Святого Павла, были разбужены громкими ударами молотка. Самые нетерпеливые поспешно сбросили ночные колпаки и вышли на улицу, но к тому времени все уже стихло. Недовольно ворча, они вернулись в постель. Кусок пергамента, приколоченный к двери собора, развевался на ветру, пока сконфуженная стража не увидела, как монах в потрепанной одежде читает его содержание небольшой группе лондонцев. Приехавший шериф сорвал со стены бумагу и отправил ее лорду-мэру{159}. Тот решил, что лучше самому доставить его в Уордроуб, пока кто-нибудь не донесет королю о том, что у него на столе лежат провокационные документы. Слуга, передавший королю эту бумагу, тоже чувствовал себя неуютно. Переминаясь с ноги на ногу, пока Ричард был занят чтением, он клял судьбу за то, что сэр Филипп Ловел, которому всегда лучше других удавалось сгладить подобные ситуации, был на южном побережье. Там, как всегда в эту пору, оживились пираты, что вызывало страх и недовольство жителей портовых городов.
Впрочем, Ричард лишь бегло взглянул на исписанный листок и бросил его на стол. Не первый раз на этой неделе он видел этот бойкий задиристый почерк. Автора этих писулек пока безуспешно разыскивали люди короля — колкий текст, который Уильям Колингбоурн выставил на всеобщее обозрение, прикрепив к двери собора Святого Павла, не столько разгневал, сколько огорчил Ричарда. Придворные не разделяли его настроения. Вернувшись в Лондон, Фрэнсис и Филипп встретились в дворцовом зале и обнаружили, что атмосфера там предельно накалена. Перси, багровый от ярости, прервав разговор с приятелями, поспешил им навстречу.
— Тут для вас неплохой подарок. Уже слышали о последних литературных упражнениях Колингбоурна?
Фрэнсис, которому был адресован этот вопрос, равнодушно ответил:
— Откуда же, я ведь был в Уилшире. А что, разве он не во Франции?
— Если бы. Нет. Он здесь, в Англии, и вступил в переписку с Тюдором: мы поймали его гонца с письмом. Используя свое недавнее положение при дворе герцогини Йорк, сэр Уильям призывает Тюдора уже этой осенью снарядить флот. Он советует миледи Божё оставить всякие сомнения и поддержать его, ибо король Ричард при первой же удобной возможности собирается объявить ей войну. Этого-то гонца, повторяю, мы поймали, но сукин сын наверняка продублировал послание, так что прахом могут пойти все попытки Лэнгдона убедить французов сохранять спокойствие.
Филипп только присвистнул. Он знал, какие надежды возлагал Ричард на эти переговоры с французами. Миссия Лэнгдона была трудной с самого начала — во Франции не забыли, что девять лет назад герцог Глостер выступал против такого мира.
Перси взял что-то со стола.
— И это еще не все. Этот господин занялся стихотворчеством. Взгляните, милорд, это вас касается.
Фрэнсис без особого интереса взял скомканный лист бумаги и пробежал его глазами. Заметив, как кузен напрягся, Филипп заглянул через его плечо. Под неуклюжим изображением вепря — эмблемы Ричарда — были нацарапаны строки:
Крыса, кот и Ловел-песПравят нами, а король — барбос.
Наступила пауза. Рэтклиф хладнокровно полировал ногти, за его спиной виднелось чопорное личико Уильяма Кэтсби — он вспыхнул буквально до корней волос. Фрэнсис тоже медленно наливался кровью.
— Кузен, тут вроде кого-то пропустили, — заметил Филипп, лениво ощипывая кисть винограда.
Кто-то нервно рассмеялся. Свернув лист бумаги в трубку, Фрэнсис произнес ледяным голосом:
— Не думаю, — и тут же добавил: — Пусть этот Колингбоурн лучше уезжает из Англии. Слишком много он стал себе позволять! — Фрэнсис замолчал, но Филипп видел, что стишок его сильно задел.
Позднее, когда все расходились на ночь по своим комнатам, Филипп задержался у апартаментов кузена.
— Слушайте, Фрэнсис, это ведь мелкая, гадкая месть, вы отняли у него место в Уилтшире. Неужели надо обращать внимание на этого сморчка?
Фрэнсис пожал плечами, покачал головой и, поколебавшись немного, достал из кармана сложенный вдвое конверт.
— Раньше я не говорил вам. Я получил это в Уилтшире. Наверное, меня можно поздравить.
Голос его прозвучал как-то странно. Пока Филипп читал послание, он стоял отвернувшись. В письме, выдержанном в весьма осторожном тоне, управляющий сообщал, что миледи благополучно разрешилась девочкой. Но сама эта сдержанность невольно настораживала: все главное было сказано и в то же время автор письма выражался так, словно хотел остаться в стороне. Похоже, Анна не поручала своему секретарю сообщать мужу о таком событии, но управляющий тактично обошел это. В конце письма говорилось о здоровье миледи: роды оказались преждевременными, а потому нелегкими, так что, наверное, трудно ожидать, что миледи вполне оправится до дня святого Лаврентия{160}.
Фрэнсис подошел к буфету, где были выставлены фрукты и вино.
Отложив письмо, Филипп спокойно спросил:
— Чего вы, собственно, от меня ожидаете?
— Да ничего, пожалуй. Ребенок — мой, а вы как думали? Несмотря на небольшие расхождения в сроках. Я вообще-то в таких делах полностью доверяю своей жене.
— Ну и на здоровье, — не удержался от замечания Филипп.
— Уверяю вас, не многие мужья в Англии могли бы с уверенностью сказать то же самое. — Фрэнсис протянул кузену кубок с вином и иронически посмотрел на странички, исписанные аккуратным почерком. — Скажем, прошлой зимой на пути в Йорк я остановился в одном доме. Хозяйка оказалась гостеприимной, а муж случайно был в отъезде. Когда я месяц назад встретился с ним в Ланкастере, он пил за здоровье новорожденного наследника — святая простота сродни глупости. Лично я сомневаюсь, что эта шлюха могла бы в точности назвать отца своего выродка.
Наступило молчание. Филипп не спеша потягивал вино, не отрывая внимательного взгляда от Фрэнсиса. Улыбнувшись, он поставил кубок на стол и похлопал Фрэнсиса по плечу.
— Ладно, поздно уже. Доброй ночи, кузен.
С его уходом в комнате стало совсем тихо, лишь из внутренних покоев доносился шум: это слуги готовили хозяину постель на ночь. Через полуоткрытую дверь было слышно, как они непринужденно перешучиваются. Гарри Рассел присматривал за ними.
Вздохнув, Фрэнсис снова обратился к письму управляющего. Он все еще не ответил на него; завтра утром это непременно надо сделать, больше откладывать нельзя. Фрэнсис вспомнил, как отмечали рождение Уилла: было пиршество, дом полон гостей, пышные крестины; он специально заказал для Анны на этот случай бархатное платье с соболями — оно стоило целое состояние. Но жена того заслужила.
