Листья табака на толстом стебле достигали размеров слоновьего уха. Зуга скручивал из верхних листьев крепкие сигары и, покуривая, размышлял о том, каким образом это растение оказалось так далеко от мест своего исконного произрастания. Наверно, когда-то между страной и побережьем пролегала оживленная торговая дорога. Это доказывали и бусины ожерелья, которое он снял с тела убитого в ущелье воина, и нездешние растения, и тамариндовые деревья родом из Индии, выросшие среди руин древних селений.
Медленно продвигаясь по малонаселенной лесистой стране, изобиловавшей зверями и дичью, орошаемой глубокими прозрачными реками, Зуга представил, какие чудеса могла бы сотворить на этой плодородной земле колония британских поселенцев, обладающая развитой промышленностью и сложной сельскохозяйственной технологией, владеющая плугом и удобрениями, знакомая с оборотом культур и селекцией семян.
Каждый раз, возвращаясь в основной лагерь, он вел тщательные наблюдения за солнцем и с помощью хронометра и альманаха вычислял их точное местоположение, а потом наносил его, сопроводив краткими описаниями, на карту, завещанную ему старым Томом Харкнессом. На карте появлялись новые реки, новые границы «мушиных поясов», соединялись между собой свободные от мух коридоры. Заметки Зуги о местности, о типах почв и растительности заполняли белые пятна на старом пергаменте, и ценность карты возрастала.
В часы, свободные от работы над картой, он до темноты трудился над дневником и дополняющей его рукописью, а Черут с носильщиками тем временем доставляли в лагерь ежедневный урожай слоновой кости, уже начинающей попахивать, и закапывали его.
Подсчитав по записям в дневнике общий вес добытых бивней, Баллантайн нашел, что по пути они закопали в тайниках свыше шести тонн слоновой кости. В Лондоне за нее дадут двенадцать шиллингов за килограмм, это составит четыре тысячи фунтов стерлингов. Вся загвоздка в том, как доставить груз в Лондон. Завершив вычисления, Зуга усмехнулся про себя — ему понадобится всего-навсего раздобыть дюжину фургонов или пятьсот носильщиков да преодолеть три тысячи двести километров пути.
При переправе через каждую из встречающихся на пути рек майор брал плоскую чугунную сковородку, служившую одновременно тазом для стирки и котелком для еды, и на протяжении нескольких километров вверх и вниз по реке промывал песок. У берега на излучинах реки он зачерпывал его в сковородку и, вращая и наклоняя ее, постепенно освобождался от легкого гравия, потом доливал воды и вращал снова, пока наконец на дне не оставался осадок самого тяжелого и плотного материала — так называемых хвостов. Хвосты неизменно оказывались темными, не представляющими интереса, в них ни разу не сверкнули долгожданные крупинки золота.
Записывая все эти подробности в дневник, Зуга сталкивался с единственной сложностью — как назвать новую прекрасную страну. Ничем не подтверждалось, что это была империя Мономотапа или что Мономотапа существовала вообще. Рассеянные по ней кучки робких, павших духом людей, встречавшиеся ему до сих пор, были непохожи на воинов могучего императора Было и еще одно соображение, останавливавшее его. Если бы он употребил это название, он тем самым без слов признал бы, что у этой страны уже есть имя, а мечта о том, чтобы самому назвать ее в честь королевы или родной страны, с каждым днем путешествия по безжизненной пустоши казалась все более нелепой. Зуга дал ей имя Замбезия — земля у реки Замбези. Так он называл страну и в дневнике, и в дополняющей его рукописи.
Все эти дела сильно замедляли продвижение, караван двигался еле-еле. Как в ярости заявила брату Робин, «рядом с тобой и улитка покажется скаковой лошадью». Пока майор в охотничьих скитаниях совершал круги километров по четыреста, караван располагался лагерем и ждал его возвращения, потом еще дня четыре-пять все ждали, пока Ян Черут с носильщиками переправят в лагерь влажную слоновую кость.
— Да будет тебе известно, Моррис Зуга, твой родной отец, может быть, умирает без лекарств где-нибудь поблизости, а ты…
— Если старый черт сумел прожить здесь восемь лет, вряд ли он отдаст концы в ближайшие несколько дней. — Развязностью Зуга прикрывал раздражение.
С того дня, как в ущелье на слоновьей дороге он убил воина машона, отношения между братом и сестрой накалились до такой степени, что в редкие моменты общения обоим было трудно выдерживать приличный тон.
Частые и долгие отлучки Зуги из основного лагеря объяснялись не только его самоотверженной преданностью охоте и стремлением исследовать местность. Он находил, что вдалеке от сестры ему гораздо спокойнее. То восторженное настроение, в котором они, как двое детей рождественским утром, стояли на вершинах горных отрогов, ушло в небытие много месяцев назад.
Сидя в уединении у костра и слушая хохот и визги гиен над только что убитым слоном в ближайшем лесу, Зуга размышлял о том, почему столь разные люди, как он и Робин, с такими разными целями, жили до сих пор без серьезных разногласий, и пришел к выводу, что иначе как чудом этого не объяснишь. Все было слишком хорошо, чтобы длиться бесконечно, и теперь он спрашивал себя, чем это кончится. Надо было послушаться внутреннего голоса и отправить Робин обратно в Тете и Кейптаун под благовидным предлогом, так как путь столкновений, на который они, похоже, решительно встали, закончится катастрофой для всей экспедиции.
На следующий день он твердо решил, что так или иначе пора с сестрой расстаться. Ей в конце концов следует признать, что глава экспедиции — он и решения его окончательные. Если Робин это признает, то он может пойти на некоторые уступки, хотя поиск отца стоял в его списке приоритетов чуть ли не на последнем месте. Вероятно, всем, не исключая Фуллера Баллантайна, было бы лучше, если бы великий путешественник с верными носильщиками давно покоился в могиле.
При этой мысли Зуга ощутил укол совести. Он понял, что никогда не напишет этого даже на самых интимных страницах дневника и не сможет вслух сказать этого сестре. Но мысль не давала ему покоя. Он развел в ногах и за головой небольшие костры, чтобы растопить хрустящую морозную корочку, покрывающую траву и землю на рассвете, завернулся в одеяло и под рулады храпящего Яна Черута, чей бас профундо аккомпанировал визгливому сопрано стаи гиен, наконец уснул.
Придя к решению восстановить пошатнувшийся авторитет, Зуга морозной зарей выбрался из-под одеяла. Он решил ускоренным броском вернуться туда, где двенадцать дней назад оставил сестру с караваном. По его оценкам, до лагеря было километров шестьдесят или чуть меньше, и он двинулся в путь безжалостно быстрым шагом, не остановившись даже на полуденный привал.
