Гомосексуалист Нуреев вел «двойную жизнь». Он мог тайно испытывать к кому-то нежные чувства и встречаться с другими мужчинами у всех на виду. Он одновременно практиковал то, что Ги Хоккенгем, журналист и писатель, борец за права сексуальных меньшинств, описывал как «белый гомосексуализм» – то есть умеренный и банальный, и «черный гомосексуализм» – то есть гомосексуализм подозрительного мира, мира «плохих парней»36. Так или иначе, после спектакля Нурееву часто доводилось уходить в ночь одному, и он шел в ночные заведения, где собиралась определенная публика.
Какое-то время его путь пролегал через публичные парки. Попробуйте вообразить, что представляла собою свобода городского парка для юного гомосексуалиста, прибывшего из Советского Союза! Там он мог встречаться с мужчинами всех возрастов, всех рас, всех социальных слоев. Там можно было осуществить самые дерзкие сексуальные фантазии, избегая при этом необходимости говорить друг с другом. Там можно было повстречать не только геев, но и гетеросексуалов из числа знаменитостей, а еще чаще – классических жиголо. В Париже Нуреев любил прогуливаться в Сен-Жермен-де-Пре, самом знаменитом месте встреч гомосексуалистов в шестидесятые годы. Также он заглядывал в сквер у собора Парижской Богоматери, известный своей ночной жизнью, и я уж не говорю о парке Тюильри37, который был расположен как раз напротив его дома. В Тюильри ему достаточно было выбрать мужчину по своему вкусу, перейти через Сену, провести с ним один вечер, а назавтра забыть его. Точно так же он поступал и в Нью-Йорке, где его квартира выходила окнами на Центральный парк.
Истинные друзья Нуреева проявляли беспокойство. Так, английский танцовщик Энтон Долин сказал прессе в 1968 году: «Я предупреждал Руди, что, если он не будет соблюдать осторожность, однажды его найдут мертвым в аллее Сохо, с башкой, проломленной гаечным ключом какого-нибудь водителя грузовика»38. В парижских уличных писсуарах, щедро описанных Марселем Прустом и Жаном Жене, Нуреев тем более рисковал, поскольку многочисленные уличные хулиганы могли напасть на «педерастов»39. Под видом хулигана мог действовать и агент КГБ. Но Рудольфу, похоже, было наплевать. Его привлекала подобная игра с огнем, ведь она помогала испытать еще более острое наслаждение.
Однако по мнению Дидье Лестрада, риск нарваться на неприятности в садах и парках Парижа в 1960—1970-е годы был невелик. «Сейчас мы уже почти не вспоминаем об этом, но тогда существовало настоящее братство, и в парках царила дружеская атмосфера. Это была абсолютная свобода в гуще преследующего нас общества. В настоящее время в этих местах гораздо более жестокие нравы…»40.
Нуреев мог прихватить с собой на ночную охоту и кого-нибудь из своих коллег. В 1968 году он пригласил Ролана Пети прогуляться на миланский вокзал – место, известное своими свободными нравами. Пети писал впоследствии: «Я никогда не видел такого красочного, экзотического и устрашающего ночного столпотворения! Это был какой-то кошмарный карнавал: везде вымазанные косметикой и белой пудрой даже не лица – маски. Рудольф смеялся, видя мое простодушное изумление, и я не хотел его в этом разубеждать – я действительно был изумлен»41.
Любитель полутьмы, Нуреев был завсегдатаем и наиболее эмблематических мест гомосексуального освобождения семидесятых – восьмидесятых годов: мужских саун. Впервые подобные заведения появились в Нью-Йорке и Сан-Франциско. В сауны приходили с определенной целью: для выбора и обмена партнерами. Там можно было под расслабляющий массаж посмотреть порнофильм, соблазнить своего соседа по кабинке или уединиться с ним на небольшом ложе, устроенном в укромном уголке. В таких местах поклонники однополой любви чувствовали себя раскованно, раскованно настолько, что философ Мишель Фуко, часто посещавший комплекс «Mineshaft» в Нью-Йорке, говорил о «лаборатории сексуального экспериментирования». В «задних комнатах» можно было найти помещения, полностью погруженные в темноту, маленькие бассейны или даже так называемые «glory holes», простые отверстия в стене, через которые просовывался половой член, а незнакомый партнер пристраивался с другой стороны42.
В Нью-Йорке, шедшем в авангарде официальных услуг для геев, самыми знаменитыми местами, несомненно, были «Mineshaft», закрывавший свои двери к одиннадцати часам утра, и «Anvil», работавший круглосуточно. В первое время Нуреев приходил в «Anvil» с писателем Труменом Капоте и сестрой Джекки Кеннеди Ли Рэдзвилл. Затем, когда профиль заведения был окончательно изменен, он стал наведываться туда один – сначала смотрел мужской стриптиз, а потом шел в «задние комнаты». Ему не надо было опасаться, что слухи просочатся за пределы клуба. Там собирались только свои, и все были заинтересованы в том, чтобы соблюдать молчание. «Когда ты так знаменит, как Нуреев, посещение подобных закрытых мест давало возможность побыть самим собой вдали от театрального общества, – полагал Дидье Лестрад. – Рудольф мог повстречать в клубе обычных людей, провести с ними время в относительном комфорте и быть в контакте с настоящей жизнью. Нам льстило, что звезда такого масштаба приходит сюда. А он был уверен, что его принимают здесь со всей доброжелательностью»43.
В декабре 1968 года в Париже появилось новое место, куда зачастил танцовщик: ночной клуб «Sept», расположенный на улице Сент-Анн, в двух шагах от Оперы. Улица Сент-Анн хорошо известна гомосексуалистам всего мира. На ней сосредоточены маленькие отели, бары и клубы знакомств. Но в доме № 7 (sept с французского так и переводится – семь) возникло заведение совсем другого рода. В клубе можно было поужинать, потанцевать с мужчинами, но также встретить и женщин, так как хозяин клуба не препятствовал смешению полов. На верхнем этаже находился небольшой элитный ресторан, откуда можно было спуститься на танцпол и заняться соблазнением. Но главное – можно было не опасаться, что в самый неподходящий момент нагрянет полиция. Нуреев стал большим поклонником этого места, тем более что до Оперы действительно было рукой подать.
Спустя десять лет «Sept» был преобразован в «Palace» – еще более роскошное заведение. По воскресеньям там проходили вечеринки «Gay Tea dance», которые охотно посещал Нуреев. «Заслуга хозяина „Palace“ была в изобретении нового рода: гомосексуальность в гетеросексуальном месте, – писал Фредерик Мартель. – Но повсюду ощущался определенный гомосексуальный нарциссизм, символически представленный длинным коридором при входе с его игрой витрин и зеркал»44. Нуреев мог повстречать в «Palace» Луи Арагона и Ив Сен-Лорана, Тьерри Мюглера и Джека Ланга, Ролана Бартеса и Аманду Лир, Мишеля Фуко и Грейс Джонс, Мика Джаггера и Лорин Бэколл, Палому Пикассо и Карла Лагерфельда. Последний однажды устроил в «Palace» венецианский бал, на который Рудольф пришел в облике члена Академии, а Дус Франсуа – в костюме Пьеро, точной копии сценического костюма Нуреева из балета «Лунный Пьеро». Вообще, в «Palace» можно было прийти шикарно одетым или, наоборот, чуть ли не в рубище, при галстуке или в сетчатых чулках, по которым определяли парижских проституток, – этот улей принимал всех, но при условии, что сор не будет вынесен из избы. И разумеется, быть членом клуба стоило немалых денег. (Кстати, в декабре 1978 года Нуреев заслужил право на ужин в свою честь.)
