Через своих связных в Озерцах мы переслали эти письма немецким солдатам, работающим в автогараже этого поселка. Не знаю, получила ли письмо от Франца его жена и прочитали ли письмо Франца немецкие солдаты, но никто из его товарищей к нам не пришел, хотя Франц очень их ждал. И однажды, огорченный своей неудачей, он пришел ко мне в штабную хату.
— Ну что, Франц, пока никто из твоих товарищей к нам не пришел, хотя связь с ними нам удалось организовать. Видно, они пока больше вашему Гитлеру верят, чем тебе. Нелегко выбить все то, что годами вдалбливалось в головы немцев Гитлером и его кликой. Но твой труд не напрасен. Как у нас говорят, и капля камень точит. Ты, Франц, не отчаивайся.
Он вздыхал, хмурился и с прежней настойчивостью продолжал писать письма. Однажды вечером, когда я при свете коптилки печатал на машинке очередные сводки от Совинформбюро, в дверь нашей избы тихонько вошел Франц и, стоя у порога, стал наблюдать за моей работой. Он долго стоял, боясь отвлечь меня от этой кропотливой работы. И когда я, утомленный и почти потерявший остроту зрения от этой слабо светившейся коптилки, решил бросить свою работу до утра, то услышал вздох стоящего за моей спиной Франца.
— Здравствуй, Франц! Ты чего стоишь у порога? Проходи сюда и садись поближе.
Франц с виноватой улыбкой подсел ко мне на лавку.
— Что хорошего скажешь, Франц?
— Товарищ комиссар… — обратился он ко мне и замялся.
— Ну, что, Франц, говори?
— Мне очень хочется написать письмо в Москву к Вильгельму Пику. Я знаю, что он находится сейчас там. Я его очень много раз видел и встречался с ним еще до войны. Хотя, может быть, он меня и не помнит, но я ему напомню в этом письме о нашей совместной партийной работе во Франкфурте-на-Майне, и, может быть, он вспомнит меня.
— Ну что же, Франц, давай пиши. Как только будет возможность, мы пошлем это письмо в Москву с нашим самолетом.
У Франца в этот вечер явно было желание поговорить со мной, поделиться своими воспоминаниями из его прошлой жизни молодого немецкого коммуниста. И он начал свой рассказ.
Хотя я и плохо понимал по-немецки, все же кое-что уяснил из того, что он рассказал. Я понял, что у них была боевая коммунистическая ячейка. Они часто встречались друг с другом. Обсуждали многие партийные дела. Вели борьбу с нацистами. Иногда дело доходило до драки с ними. Возбуждение во время этого рассказа Франца все нарастало. Я видел, как возбужденно горели его глаза. С какой страстью он говорил о преступлениях фашистских главарей Германии, о замученных его товарищах в лагерях. А потом Франц как-то затих и задумался. Что его терзало, было трудно угадать. Может быть, он думал о будущей Германии, когда кончится война. Может быть, он думал о своих родных и близких. Неожиданно его глубокое раздумье кончилось, и на его лице снова появилась теплая улыбка.
— Криш капут! — неожиданно заявил он. — Майне комиссар гросс начальник. Ишь шофер. Цузаммен фарен нах Москау, — начал мечтать вслух Франц.
— Найн, Франц, — возразил я. — Я большим начальником после войны быть не собираюсь. Я по профессии учитель и хочу учить детей. Я люблю эту работу. А ты, Франц, после войны поедешь в свободную от фашистов Германию, станешь партийным работником и будешь строить новую Германию. Тогда мы обязательно встретимся с тобой.
Так мы мечтали с Францем в этот вечер, пока у нас не потухла коптилка. Через несколько недель нам удалось послать письмо Франца в Москву Вильгельму Пику, но ответа на него долгие месяцы зимы и весны Франц так и не получил.
Через несколько дней после этой беседы с Францем к нам в отряд прибыло небольшое пополнение. Из поселка Усвиж-Бук пришли трое мужчин. Один из них оказался фельдшером, его звали Хацуков Хажисуф. Это был высокий худой мужчина средних лет. Среди остальных один оказался портным, а второй сапожником. Всех их мы направили в хозвзвод к Егорову.
* * *
В конце ноября 1943 года возвращавшаяся с задания группа наших партизан в деревне Сухачево задержала подозрительного человека. Молодой партизан Мозниченко привел его к нам в штаб в деревню Бояры. В этот день в штабной избе было много партизан. Мы вместе с командиром и начальником штаба обсуждали итоги боевых операций за первую половину ноября месяца. В самый разгар этого совещания в избу ввели задержанного человека.
— Товарищ командир, — обратился к Агапоненко партизан Мозниченко, — мы вот тут задержали одного подозрительного человека.
Шум прекратился, и все партизаны уставились на него.
— Подойдите поближе, — предложил Агапоненко задержанному. — Кто вы такой? Почему бродите по нашей партизанской зоне?
— Я вам все сообщу, если останутся здесь только партизанские командиры, — заявил он.
— Хорошо, — согласился Агапоненко и скомандовал: — Посторонним встать и выйти из хаты!
Когда все ушли и остались только мы с Агапоненко, задержанный, изумившись, сказал:
— Да, я вижу, у вас, партизан, настоящая воинская дисциплина. Немцы нам говорили о вас как о бандитах, у которых нет никакой дисциплины, и что вы занимаетесь только бандитизмом и грабите народ.
— Кто вы такой? — снова задал вопрос Агапоненко. — Зачем вас послали немцы в нашу партизанскую зону?
— Я — Малинин. А теперь прошу дать мне нож или ножницы.
Когда ему дали ножницы, то он тут же, на глазах присутствующих, распорол на поясе у брюк подкладку и вынул оттуда отпечатанное на шелковой ленточке удостоверение. Мы не смогли сделать перевода отпечатанного на немецком языке удостоверения и решили пригласить Франца. Когда он взял этот лоскуток шелка и внимательно его прочитал, то, злобно посмотрев в сторону Малинина, заявил:
— Это немецкий шпион!
Мы отпустили Франца и продолжили допрос Малинина. Оказалось, что он был радистом в Красной Армии, вместе с группой разведчиков-парашютистов заслан в тыл врага. В их группе было пять человек. В районе Осинторфа в Витебской области их обнаружили немцы. Завязался неравный бой. Четверо товарищей были убиты, а его гитлеровцы схватили и вместе с радиостанцией увезли в гестапо.
— У вас остались родные на той стороне фронта? — спросил Агапоненко.
— Да, у меня родители живут в Москве. Мой отец работает в Министерстве легкой промышленности.
— Ну, и что же было с вами дальше?
— Немцы меня не расстреляли, а послали на курсы шпионов в школу гестапо. Но еще перед направлением в эту школу они предложили работать радистом на моей же радиостанции, в противном случае, если я откажусь, они пообещали расстрелять меня. Мне так хотелось жить, и я дал такое согласие. Немцы заставили меня сообщать по рации нашему командованию ложную информацию. Я очень переживал, что совершаю такое преступление перед Родиной. И однажды мне все же удалось сообщить по радио своему командованию о провале. Немцы не заметили этого, и я продолжал работать на них. Затем питание у рации иссякло, и немцы послали меня на эти курсы в школу гестапо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
