А в это время от Гудкова Н. П. прибыл связной, который передал приказ комбрига о том, чтобы наш отряд в ночь с 10 на 11 декабря прибыл на озеро Селява и в районе деревни Колодница принял в отряд небольшую группу парашютистов, которые должны были прилететь на самолете с Большой земли.
За несколько дней до этого ударил сильный мороз, который сковал льдом это озеро, а потом выпал небольшой снег, покрыв всю землю и озеро белым покрывалом. Оставив в нашей деревне только хозвзвод, мы отправились на выполнение этого задания. Вместо повозок взяли пару лошадей, запряженных в сани. До Колодницы и озера нам надо было проехать свыше 25 километров по проселочным дорогам, поэтому, чтобы успеть к приему парашютистов, мы тронулись из нашей деревни, как только начало смеркаться. К 23 часам мы уже были на месте предполагаемого приземления парашютистов. Ночь была лунная, но на небе кое-где были облака. Покрывший замерзшее озеро снег скрывал для летчиков в качестве ориентира это озеро, поэтому мы решили подготовить костры. На берегу рос большой сосновый лес. Наломав сухих веток, мы подготовили эти костры, но пока не зажигали их. Дело было в том, что выбранный для приземления парашютистов район был окружен несколькими гарнизонами противника. Ближайший из них, нам уже знакомый по боевым действиям при обороне Череи, гарнизон в Больших Хольневичах находился севернее Колодницы, всего в 6 километрах от места приема парашютистов. На востоке от этого места, в 9 километрах находился гарнизон в деревне Заборье, а на западе через озеро Селява в 15 километрах был большой гарнизон в Холопеничах и, наконец, на юге в 24 километрах находились большие гарнизоны на железнодорожной станции Крупки и в Бобре. В этом районе проходила также трасса полетов немецких самолетов, поэтому мы остерегались зажигать костры, боясь обнаружить наш «аэродром».
Примерно в полночь мы услышали звук приближающегося самолета. Агапоненко приказал зажечь костры. Самолет летел довольно низко и был достаточно хорошо виден с земли. Сразу же, с первого захода, с него были сброшены парашютисты. Приземлились они неудачно. Многие из них попали на опушку леса и зависли на деревьях, а один из них попал на склон крутого берега и сломал ногу. Мы подбежали к нему. Он лежал и стонал.
— Что случилось? — спросил Агапоненко.
— А, черт возьми! Этот летчик так низко летел и сбрасывал нас, что еле открылись парашюты, а мы уже оказались на земле. У меня перелом ноги выше колена. Помогите мне. Страшная боль.
— Сейчас поможем вам. Хацуков! Скорее идите сюда!
Подбежал наш новый фельдшер:
— Я здесь, товарищ командир!
— Давай оказывай помощь товарищу. Ногу он сломал.
В санях нашлись две деревянные планки, которые наложили на сломанную ногу и перевязали лентами из разорванного парашюта и стропами. Парашютист сильно стонал и продолжал ругаться на этого летчика, который давно уже улетел в сторону фронта.
— А куда вы теперь меня повезете? Здесь очень опасно? Кругом немцы? — один за другим задавал вопросы перепуганный парашютист.
— Не бойтесь. Мы вас повезем в нашу партизанскую зону. А потом свяжемся по рации с вашим командованием, и за вами прилетит самолет. Заберет вас в госпиталь за линию фронта.
Вокруг лежащего на земле пострадавшего столпились его товарищи и мы — партизаны. Они вместе с ним сетовали на его неудачу.
— Ну, Василий, выздоравливай, — пожелал пострадавшему парашютисту его командир, — а нам уже пора отправляться в путь на выполнение задания. Как только попадешь в госпиталь, передай нашему командованию, что все остальные благополучно приземлились и пошли на задание. Ну, мы пошли! До свидания! Спасибо вам, товарищи!
Парашютисты растворились в ночном лесу. Собрав оставленные ими парашюты и погрузив их в сани, на которые бережно положили пострадавшего Василия, мы тронулись в обратный путь и к утру уже были в Боярах. Через два дня за Василием прилетел самолет, который сел прямо на поле около нашей деревни. Мы положили его в самолет и вместе с ним отправили на Большую землю собранные деньги в фонд помощи Красной Армии.
* * *
Выходить с заданием на железную дорогу нашим подрывникам становилось все труднее и труднее. Железнодорожный участок Толочин — разъезд Видерщина, на который обычно выходили наши подрывники на задание, теперь, в ноябре и декабре, немцы стали охранять еще сильнее. Многие попытки подойти в этом районе к железной дороге заканчивались неудачно. Правда, потерь пока со стороны партизан не было. Поэтому Василий Заикин решил поделиться опытом выхода на железную дорогу с подрывниками других отрядов. Он встретился с группой диверсантов третьего отряда нашей бригады, находящегося в деревне Толпино, в составе которой были Шафранский Виктор, его двоюродный брат Темный Александр и другие. Семнадцатилетний, худощавый, высокого роста паренек Шафранский был хорошим минером, а Темный в их группе был пулеметчиком. Тепло поприветствовав друг друга, они быстро нашли общий язык.
— Слушай, Шафранский, ты со своими подрывниками как-то в сентябре ходил на железную дорогу под Славное, и я слышал, что там вам удалось подорвать эшелон. Как это вам удалось? Там ведь от железной дороги до шоссе около двух километров, если не больше, да и деревень там полно? Как вам удалось уйти от немцев?
— Да, было дело, — ответил Шафранский. — Там тоже железная дорога сильно охраняется, но все же не так, как под Толочином и Озерцами. Мы тогда получили задание пустить под откос эшелон в районе Троцилово — Славное. Там действительно много деревень, но автомагистраль Москва — Минск патрулировалась только автомашинами противника, и мы ее довольно свободно перешли. С большой осторожностью мы пробирались между деревнями Хацевичи и Холопковичи и подошли к железной дороге. Там растет небольшой лес и кустарник, но перед самой дорогой с полкилометра чистое поле. В кустах для нашего прикрытия мы оставили двоих пулеметчиков, а сами вдвоем с напарником, где ползком, а где полусогнувшись, подошли к дороге и залегли в канаве, метрах в пяти от ее полотна. Ночь была темная. Ждали долго, пока не пройдут патрули. Их надо было пропустить, прежде чем начать минирование. Но вот и они. Остановились против нас. Один из них снял автомат и стал, всматриваясь в темноту, целиться, но стрелять не стал. Переговорив что-то между собой, они удалились. — Шафранский замолчал, а потом снова продолжил: — А вы знаете, зачем они это делают? Это их психологический прием на испуг, а также чтобы рассеять свое подозрение насчет темных и непонятных им пятен в ночной темноте. Так вот, они ушли в сторону разъезда Троцилово, и нам удалось быстро поставить мину. После этого мы стали отходить от опасного места к своим пулеметчикам. Но не успели мы еще отойти к тому лесу, где лежали наши пулеметчики, как со стороны Троцилова подошел поезд и наскочил на нашу мину. Произошел взрыв. Все кругом осветилось полыхающим пожаром на поезде и ракетами, которыми начали стрелять немцы. Они открыли огонь из пулеметов в нашу сторону, но стреляли вслепую. Свистевшие пули не давали нам оторваться от земли, и все же нам удалось добежать до автомагистрали. Осталось только ее перескочить, а там наше спасение. Но наш отход был уже отрезан машинами со сверкающими фарами. Нас заметили немцы и начали обстрел из автоматов и пулеметов. Мы побежали вдоль магистрали, укрываясь за деревьями и в складках местности. Мы бежали ближе к немецкому гарнизону, где в это время было темно. Пробежали мимо постов, где нас немцы совсем не ждали. Наконец-то нам удалось перебежать магистраль. А потом всю дорогу почти бегом мы шли на Усвиж-Бук. Ушли уже далеко, в безопасный, как нам казалось, район. Скоро должно было быть утро. Зашли в один домик на краю какого-то поселка, возможно, это было недалеко от Рыдомля, решив там попить молока и немного подкрепить свои силы. Но не успели еще сесть за стол, как за окном послышался топот ног и лай собак. Это были немцы, шедшие по нашим следам. Распахнулась дверь избы, и на нас уже в упор смотрели дула фашистских автоматов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
