глубокий вдох, – там сказано про все. В том числе и про студенческую ассоциацию в университете. Я там даже рассказываю, как приложила руку к хакерской атаке. Сначала я хотела сделать его анонимным, без щекотливых подробностей, но… в общем… – я развожу руками. – Или все, или ничего!
– Ух ты, – мягко произносит Аврора.
– Ты молодец, здорово, – Сиенна одобрительно кивает, и в ее глазах я вижу гордость за меня. Это хорошо. Так и должно быть.
Растет волна, и я рада возможности поднять палец, что означает: Погодите, эта моя.
Я с трудом выгребаю, а потом, улучив момент, быстро скатываюсь вниз по волне. Выпрямляюсь, восстанавливаю равновесие и переношу вес на отставленную назад ногу. Да. Как же это классно, как жизнеутверждающе. Вот она я, балансирую на хрупкой стекловолоконной доске, движимая всепоглощающей силой океана. Раз уж я способна на такое, значит, смогу сделать что угодно.
Волна быстро идет на спад, и я плюхаюсь в воду. Кит, сидящая на берегу, аплодирует. Я машу ей в ответ и снова бегу назад.
Мир мерцает и переливается. Подо мной кружится океан, темный и неизведанный, но это меня не пугает. Я ныряю, тяну за собой доску – в воде она не кажется тяжелой, мне странно легко и свободно. А когда я выплываю на поверхность, с моего лица капает холодная вода, надо мной кружит горизонт, прекрасный, зовущий и неукротимый, честный и ужасный, широко открытый для всего, что бы ни случилось дальше.
51
Кит
17 октября 2018
Я сижу на песке и гляжу, как три человека, которых я люблю больше всех, сражаются с силами природы, что кажется неизмеримо более могущественной. Каждый раз, как их накрывает волна, я вздрагиваю, но они выскакивают наверх, словно поплавки, словно ответ на мои молитвы. В какой-то момент Аврора оглядывается и машет мне рукой. Показав ей два больших пальца, я улыбаюсь в ответ. И вот уже в миллионный раз меня поражает все та же мысль: я до сих пор не могу осознать, что моя нежная девочка сделала то, что сделала. Не менее сложно поверить и в то, что она оправилась после этой психологической травмы.
Когда папа тихо скончался через неделю после того, как взял на себя вину за убийство Грега, меня захлестывали противоречивые эмоции и мысли. Горе. Вина. Шок. Печаль. Даже гнев и ненависть – я ненавидела сплетников, смаковавших и без умолку обсуждавших его признание, – им никогда не узнать, каким бескорыстным и благородным был папа на самом деле. В будущем в кампусе Олдрича никогда не появится памятник Альфреду Мэннингу. Его имя вычеркнут из книг по истории университета, а если он и останется в памяти, то лишь как тот самый скандальный президент. Если бы я могла рассказать всем и каждому, на какую жертву он пошел ради спасения Авроры. Если бы можно было описать умиротворение, которое разлилось по его лицу, когда он заявил, что убил Грега. Этот поступок наполнил его покоем и радостью, чуть ли не давая новый стимул для жизни – а может быть, как это ни печально, и для смерти. Но я не могла рассказать об этом, я обязана молчать. Оставалось только сидеть, сжимая кулаки, и дожидаться, пока отхлынет эта волна негатива.
Единственным моим утешением тогда стало то, что Мэрилин О’Лири лишилась своего места и больше не могла на него претендовать. После того, как в прессу поступило несколько анонимных сигналов о роли Мэрилин, которая за спиной президента университета предлагала сделки жертвам изнасилования, журналисты добрались до ее взломанной электронной переписки и начали задавать неудобные вопросы. Ее выдержки хватило ненадолго, и она почти сразу ушла в отставку.
Когда папа уснул последним сном, мы с Уиллой в полном молчании сидели у его больничной койки. Я тогда еще испытывала к ней отчуждение. Да, к этому времени многое прояснилось – стало понятно, почему она вот так, вдруг, уехала из Питтсбурга, почему столько лет держалась от нас на расстоянии, даже когда физически находилась рядом. Но еще я чувствовала себя обманутой, обделенной. Ведь расскажи она тогда мне о насилии, мы смогли бы найти выход вместе. Могли бы сблизиться – а превратились в сестер, которые время от времени обмениваются сообщениями. Но именно поэтому я тогда, в больнице, повернулась к ней и сказала: «Мы поедем с тобой в Калифорнию».
Уилла отмахнулась.
– Не стоит, не надо за мной ухаживать.
– Нет, нам обеим нужно заботиться друг о друге. А кроме того, я чувствую, что хочу сбежать отсюда куда глаза глядят.
Продать дом по достойной его цене не удалось – но, как бы то ни было, я все равно не могу жить там, где убили человека. Упаковав вещи в дорогу, я наняла мусорный контейнер и без капли сожаления отправила в него все остальное, с легкостью расставаясь с прошлым. То же самое проделала и с папиным домом. К моему удивлению, на чердаке отец хранил массу коробок с мамиными вещами – старые фотографии, исчерканные пометками календари, блокноты, даже принадлежности для рисования. Каждая открытка, которую она сделала для него, каждый небольшой рисуночек – все было распихано по ящикам письменных столов, комодов – а кое-что лежало даже в карманах его пиджаков. Я и не думала, не представляла, что все эти годы он так бережно сохранял память о ней.
Глядя на рисунки, я роняла слезы. Мне так не хватало моих родных людей. Даже Грега – хотя по нему я не могла тосковать долго. Я никак не могла смириться с тем, что произошло между ним и Сиенной. Каждый раз, пытаясь осмыслить чувства, которые испытывала при мысли о Греге – гнев и бессилие, разочарование и боль от предательства, стыд и злость на саму себя за то, что выбрала человека, способного на такое, – я словно упиралась в стену. У меня сжималось все внутри и физически начинало ныть сердце, до того сильна была причиненная им му2ка. Больно становилось и от того, что когда-то мы были так счастливы… и как странно, что это было не только притворством, но и абсолютной правдой, все вместе, одновременно.
Но мало этого – я уже была готова все повторить снова… с Патриком. Совершенно не зная его, я, тем не менее, едва не бросилась очертя голову в новую искреннюю влюбленность, новые отношения. Я обязана была понять, что собой представляет Патрик, в первую же встречу, в самый первый момент, когда мы долго и самозабвенно
