Почтовые лошади мчали Эсмонда в Каслвуд. Почти четырнадцать лет не видал он его старинных башен и родных сердцу лесов — с того самого дня, когда он уезжал оттуда вместе с милордом, а его госпожа стояла с детьми на лужайке и махала рукой им вслед. Казалось, целая вечность прошла с тех пор столько совершено дел и столько пережито страстей, тревог, любви, надежд и страданий! Дети выросли, и у каждого теперь была своя жизнь. Что до Эсмонда, он чувствовал себя дряхлым стариком, и только его дорогая госпожа почти не переменилась; все такими же были милые черты и так же ласково встретила она его, как встарь. Фонтан посреди двора журчал на знакомый лад, в старой зале привычно была расставлена мебель, стояло резное кресло, в котором сидел всегда покойный лорд, и даже кубок его сохранился. Госпожа Эсмонда угадала, что ему приятно будет занять маленькую комнатку, в которой он некогда жил; там все было приготовлено для него, а в соседней комнате, спальне капеллана, стояли букеты душистых трав и желтофиолей.
В слезах волнения, какое не зазорно для мужчины, в смиренных молитвах вершителю судеб, дарующему жизнь и смерть, провел мистер Эсмонд эту первую ночь в Каслвуде; долго-долго лежал он, прислушиваясь к столь знакомому бою часов, и, как то всегда бывает с людьми, вновь посетившими родные места, переносился мыслью через глубокую пропасть времени и там, на далеком другом берегу, видел самого себя маленьким мальчиком, задумчивым и печальным, видел милорда, свою дорогую госпожу, совсем еще юную, и детишек, резвившихся рядом. Много лет назад она благословила его здесь и назвала своим рыцарем, и тогда же, в этой самой комнате, он дал обет всю жизнь быть верным ей и никогда не изменить святому долгу этой службы. Сдержал ли он клятву пылкого юношеского сердца? Да, хвала небесам, да, видит бог, это так! Жизнь его принадлежала ей; свою кровь, свою судьбу, свое имя, самое сердце свое он отдал ей и ее детям. Всю ночь он вновь переживал во сне далекую юность и не раз просыпался в тревоге: то ему слышался голос патера Холта, окликающий его из соседней комнаты, то чудилась его темная фигура в проеме окна.
Эсмонд встал до зари и прошел в спальню капеллана, где воздух был пряным от запаха желтофиолей; он заглянул в жаровню, в которой патер жег бумаги, в старые шкафы, где хранились его книги и рукописи; попробовал, действует ли пружина, приводившая в движение механизм окна. Пружина заржавела за эти долгие годы, но в конце концов поддалась, и рама вместе со стеклами бесшумно опустилась в стену. Он поднял ее и вновь установил на место; никто не пользовался этим ходом с тех пор, как Холт бежал отсюда шестнадцать лет тому назад.
Эсмонд вспомнил слова милорда, сказанные в последний день его жизни, о том, что Холт появлялся и вновь исчезал подобно привидению; ему и самому знакомо было пристрастие патера ко всякой таинственности, все эти его переодевания, внезапные приходы и уходы, и маленький ученик давно догадывался, каким путем привидение проникает в дом и вновь его покидает. Эсмонд укрепил оконные запоры; над Каслвудом уже занималась заря, стук кузнечного молота доносился из деревни, из-за реки, над которой еще дремал туман.
Потом Эсмонд открыл потайной шкаф над каминной доской, достаточно поместительный, чтобы в нем мог улечься человек; здесь мистер Холт хранил кое-какое свое личное достояние. Две шпаги, столь памятные Эсмонду с детства, лежали на прежнем месте, он вынул их и обтер с них пыль, испытывая при этом странное волнение. В глубине лежала связка бумаг, должно быть, спрятанная там Холтом в последний его приезд сюда, еще при жизни милорда виконта, в тот самый день, когда патер был арестован и отправлен в Хекстонский замок. Эсмонд стал разбирать эти бумаги и нашел свидетельства об изменнической деятельности ряда лиц, относившиеся к царствованию короля Вильгельма. Здесь упоминались имена Чарнока и Перкинса, сэра Джона Фенвика и сэра Джона Фрейда, Руквуда и Лодвика, лордов Монтгомери и Эйлсбери, Кларендона и Ярмута; все они были замешаны в заговорах против узурпатора. Было здесь также письмо от герцога Бервика и еще другое, писанное самим королем из СенЖермена, с обещанием утвердить верного и возлюбленного слугу своего Фрэнсиса виконта Каслвуда в знании и достоинстве графа и маркиза Эсмонда, каковые звания и титулы были пожалованы королевским указом, данным в четвертый год царствования Иакова Второго Томасу, виконту Каслвуду, и его прямым наследникам мужского пола, при отсутствии же таковых долженствовали перейти к упомянутому Фрэнсису.
Это было то самое письмо, о котором по рассказу милорда, Холт говорил ему в самый день своего ареста и за ответом на которое он должен был явиться неделю спустя. Но кто-то вдруг легонько постучал в дверь, и Эсмонд поспешно сунул бумаги назад, в тайник; то была моя дорогая госпожа, улыбавшаяся ласково и радушно. И она, без сомнения, бодрствовала почти всю ночь; но ни один не стал спрашивать другого, в каких думах прошли бессонные часы. Есть многое, что мы угадываем без слов и знаем так же хорошо, как если бы оно случилось у нас на глазах. Добрая леди говорила мне, что тотчас же узнала про обе раны, которые я получил в чужом краю. Кто знает, какие расстояния может побеждать любовь и как велика ее пророческая сила.
— Я заглянула к вам в комнату, — было все, что она сказала, — постель ваша, милая старая постелька, оказалась пуста. Я знала, что найду вас здесь. — И, зардевшись слегка, благословляя его без слов, одним взглядом, она поцелуем коснулась его щеки.
Они вышли из замка, рука об руку прошли по старому двору и спустились на лужайку, где трава еще блестела росою, а рядом, в зеленой чаще, птицы заливались на все голоса под розовеющим утренним небом. Как живо сохранилось все это в памяти! Старинные башни и гребни крыш, темнеющие против солнца, пурпурные тени на зеленых склонах, причудливая резьба солнечных часов, лесистые вершины гор, золото хлебов в долине и блеск реки, что катит свои воды к подножию жемчужных холмов вдали, — все это расстилалось перед нами, овеянное тысячею прекрасных воспоминаний молодости, прекрасных и печальных, но столь же ясных и живых в нашей памяти, как и эта незабываемая картина, которую вновь созерцал наш взгляд. Нам ничего не дано забыть. Память спит, но может проснуться снова: и я часто думаю о минуте, которая наступит тогда, когда звуки reveille [102] пробудят пас от последнего смертного сна, и тут, в мгновенной вспышке сознания, все прошлое вернется к нам, воскреснув, как и сама душа.
Еще оставалось несколько часов до того, как встанут все в доме (был июль месяц, и заря только занималась), и Эсмонд поведал тут своей госпоже о деле, ради которого он прибыл, и о той роли, которая была предназначена в нем Фрэнку. Он знал, что может довериться этой любящей душе вполне, что она скорей умрет, нежели выдаст тайну; и, попросив ее не говорить никому ничего, он изложил ей весь свой план, уверенный заранее, что любой замысел, от него исходящий, встретит одобрение и поддержку его госпожи, тем более что эта маленькая женщина была и осталась непоколебимой якобиткой. Трудно придумать лучший план и найти более верного рыцаря, способного осуществить его, таково было ее пристрастное суждение. Час или два прошло, должно быть, покуда они были заняты этой беседой. Едва они покончили с ней, к ним подошла Беатриса; высокая стройная фигура в траурных черных одеждах (она носила траур весь этот год с достоинством, в котором не было ничего показного) легко двигалась вдоль зеленой лужайки, и тень ее скользила впереди по влажной траве.
Она, улыбаясь, церемонно присела перед ними и назвала нас при этом "молодыми людьми". Она стала старше на вид, бледнее и величественнее, чем год назад; мать казалась теперь младшей из двух. По словам леди Каслвуд, она никогда не говорила о своем горе и лишь изредка в спокойном и сдержанном тоне вскользь касалась рухнувших надежд.
По приезде в Каслвуд Беатриса стала часто ходить в деревню, заглядывала в каждый домик, навещала всех больных. Она устроила школу для деревенской детворы, кое-кого из них взялась учить пению. В Каслвудской церкви стоял чудесный старинный орган, и она так дивно хорошо играла на нем, что слава об этом разнеслась на много миль кругом и люди приходили в церковь, вероятно, не только послушать музыку, но и полюбоваться на прекрасную органистку. Пастор Тэшер с женою жили в домике викария, но у них не было детей, с которыми Том мог бы встретить недруга у своего порога. Впрочем, честный Том заботился о том, чтобы иметь поменьше недругов, и с готовностью снимал свою широкополую шляпу перед каждым, кто попадался на пути. На поклоны и любезности он никогда не скупился. С Эсмондом почтенный пастор повел себя так, будто полковник был по меньшей мере главнокомандующим; в день его приезда, пришедшийся на воскресенье, он обедал в замке, и понадобилась вся настойчивость хозяйки, чтобы убедить его отведать пудинга. Он сокрушался по поводу вероотступничества милорда, однако же весьма усердно пил за здоровье его милости; а за час до того, в церкви, уморил полковника длиннейшей, ученейшей и душеспасительнейшей проповедью.
