— Чтобы выяснить этот вопрос, ваше преподобие могли бы обойтись и без черта, — сказал полковник Эсмонд. — Скажи-ка, Томми, слыхал ты когда-нибудь про доктора Фауста? А про монаха Бэкона, который выдумал порох и море зажег?
Мистер Свифт густо покраснел, почти побагровел.
— Я не имел намерения обидеть вас, сэр, — сказал он.
— Да, надеюсь, вы сделали это не преднамеренно, сэр, — сухо ответил Эсмонд.
— Но кто же вы такой? Известно ли вам, кто перед вами? Вы, верно, из той своры писак с Граб-стрит, которую мой друг, государственный секретарь, недавно отправил куда следует. Как смеете вы говорить со мною подобным тоном? — кричал расходившийся доктор.
— Смиренно прошу прощения у вашей чести, если я чем-либо обидел вашу честь, — сказал Эсмонд тоном крайнего унижения. — Я на все готов, только бы не угодить за решетку или к позорному столбу. Видите ли, миссис Лич, жена типографщика, просила меня присмотреть за Томми, покуда она сбегает за мужем в таверну, а если его оставить одного, он может свалиться в камин; но, может быть, вашему преподобию угодно будет подержать его…
— Мне возиться с этим пащенком! — вскричал доктор, подпрыгнув на месте. — Меня ждут дела поважнее, любезный. Передайте мистеру Личу, что когда уговариваются о встрече с доктором Свифтом, то не заставляют его дожидаться, понятно? А вам, сэр, советую поменьше распускать язык в разговоре с такой особой, как я.
— Я всего лишь бедный солдат, сэр, — сказал полковник. — Но я видывал лучшие дни, хоть теперь вот и пришлось взяться за перо ради куска хлеба. Судьба, сэр, ничего не поделаешь.
— Понимаю, вы тот человек, про которого мне говорил мистер Лич. Так вот, потрудитесь отвечать вежливо, когда к вам обращаются; и скажите Личу, пусть нынче в десять часов вечера придет ко мне на Бэри-стрит со всеми корректурами. А вы теперь уже знаете, с кем имеете дело, и в другой раз будете повежливей, мистер Кемп.
Бедняга Кемп был в чине поручика, когда началась война, однако претерпел ряд неудач и ныне вместо королевской службы состоял на службе у доброго мистера Лича, исполняя в "Почтальоне" скромные обязанности штатного автора. Эсмонд встречал этого джентльмена и знал его как честного, трудолюбивого и способного малого, который, будучи обременен большим семейством, долгие зимние ночи напролет просиживал за работой, чтобы отогнать нужду от своего порога. А мистер Сент-Джон, ярый поборник свободы на словах, только что засадил в тюрьму дюжину сочинителей, принадлежавших к оппозиции, а одного даже приговорил к позорному столбу за произведения, которые объявил пасквилями, но которые и вполовину не были так хлестки, как пасквили, писавшиеся у нас. Эсмонд весьма решительно выразил государственному секретарю протест по поводу столь бесцеремонных притеснений, но тот лишь засмеялся в ответ, сказав, что канальи получили по заслугам, и привел Эсмонду шутку, отпущенную по этому поводу доктором Свифтом. Более того, в другом случае, когда Сент-Джон готов был помиловать какого-то беднягу, приговоренного к смертной казни за изнасилование, этот ирландец попросту не дал секретарю проявить подобную снисходительность и хвалился потом, что несчастный повешен по его, доктора Свифта, настоянию; как ни велик был гений доктора, как ни блистательно его дарование, Эсмонд никогда не питал к нему особого расположения и не искал знакомства с ним. Доктор был усерднейшим посетителем воскресных приемов во дворце, на которых полковник появлялся весьма редко, хоть там и водилась приманка для него в лице некоей прекрасной фрейлины ее величества; и можете не сомневаться, что покровительственные замашки мистера Свифта, его привычка не узнавать земляков, его неумеренно громкие речи, одновременно и дерзкие и льстивые, быть может, даже самая короткость его с лордом-казначеем и государственным секретарем, которые звали его Джонатаном и смотрели сквозь пальцы на его причуды, — все это отмечалось многими из тех, кого кичливый священник не замечал в дни своего величия и торжества.
Три дня спустя, 15 ноября 1712 года (число, навеки оставшееся памятным для Эсмонда), он был приглашен отобедать у своего генерала, за чьим столом в дни парадных обедов привык занимать хоть и скромное, но постоянное место, точно так же, как бывало за грубой, но обильной трапезой в боевые дни. На этот раз пиршество было особенно пышным: добрый генерал любил принимать своих друзей на широкую ногу. Среди гостей были его светлость герцог Ормонд, готовившийся отбыть в армию в качестве генералиссимуса, милорд виконт Болинброк, один из государственных секретарей ее величества, и милорд Оркни, вместе с нами проделавший европейский поход. Обед был затеян в честь генерал-фельдцейхмейстера герцога Гамильтона по случаю предстоящего отъезда его в Париж, но около двух часов пополудни, всего за час до того, как надо было садиться за стол, от его светлости явился нарочный с письмом, в котором герцог приносил свои извинения любезному хозяину и заверял, что лишь самое неотложное дело помешало ему выпить прощальный бокал за здоровье генерала Уэбба. Известие это весьма разочаровало Эсмондова командира, который к тому же изрядно страдал в этот день от старой раны; и хотя общество собралось отменное, но веселья не было. Последним явился Сент-Джон и привел с собою друга.
— За моим столом, — сказал генерал, приветствуя гостя учтивым поклоном, — всегда найдется место для доктора Свифта.
Мистер Эсмонд подошел к доктору и, улыбаясь, поклонился.
— Я в точности передал типографщику наставление доктора Свифта, сказал он, — надеюсь, он вовремя принес вам требуемое.
И в самом деле, бедняга Лич вскоре после ухода доктора был доставлен домой рачительной супругою и, будучи немного навеселе, не слишком почтительно отзывался о "братце Свифте", хотя, разумеется, Эсмонд воздержался от упоминания об этом предполагаемом родстве. Доктор нахмурился, покраснел, явно смешался и во весь обед не проронил почти ни слова. Так иногда маленьким камешком можно сбить с ног подобных Голиафов остроумия; тот же, о ком идет речь, вообще легко терялся перед всяким проявлением независимости. Он сумрачно занял свое место за столом, разбавил водою вино, которое прочие пили, не стесняясь, и почти весь обед молчал.
Разговор вертелся вокруг событий дня, вернее, не столько событий, сколько замешанных в них лиц; толковали о том, как беснуется миледи Мальборо и как ее дочки, в чепцах и старых платьях, сидят у окна и смотрят на торопящихся во дворец гостей; о том, какое потрясение испытал дежурный камергер, когда принц Савойский явился на аудиенцию к ее величеству в парике с косичкой, хотя доныне никто не смел подойти к королевской руке иначе, как в парадном парике с буклями; о проделках могоков, которые рыщут по всему городу, пугая честных горожан, грабя и убивая. Кто-то сказал, что вчера в театре видел будто бы Мохэна, а с ним Макартни и Мередита и что выражение лица милорда не предвещало ничего хорошего. Одним словом, празднество, невзирая на обилие напитков и разговоров, было унылым, как похороны. О чем бы ни заходила речь, все принимало неудачный оборот. Его светлость герцог Ормонд уехал раньше времени, так как разговор коснулся Денэна, где он потерпел поражение в последнюю кампанию. Эсмондов генерал также омрачился при упоминании об этом бое, так как в нем погиб его винендальский соратник граф Нассау-Вуденберг. Мистер Свифт, когда Эсмонд пожелал чокнуться за его здоровье, сказал, что не пьет, и тут же взял свою шляпу и удалился, сделав лорду Болинброку знак следовать за ним; последний, однако, предложив доктору воспользоваться его каретой, чтобы не тратиться на наемный экипаж, сказал, что должен поговорить с полковником Эсмондом; и когда прочие гости перешли за карточные столы, они вдвоем остались сидеть в полумраке опустевшей столовой.
У Болинброка после обильной выпивки всегда развязывался язык. В такую минуту ничего не стоило выведать у него любую тайну; и враги не раз пользовались этим, иногда даже через женщин, которые записывали его слова. Я слыхал, будто три года спустя, когда государственный секретарь бежал во Францию и сделался министром Претендента, лорду Стэру удавалось получать все необходимые ему сведения через шпионок, подосланных к Сент-Джону в подходящую минуту. Так и сейчас, оставшись наедине с Эсмондом, милорд тотчас же пустился в откровенный разговор.
— Джонатан подозревает что-то, — сказал он, — но ничего не знает наверняка, и пусть черт меня поберет, если генерал Уэбб не получит архиепископство, а Джонатан… нет, не так — архиепископство получит Джонатан, от Иакова получит, и, будьте уверены, примет с радостью. Все нити этого дела в руках у вашего герцога, — продолжал Сент-Джон. — У нас есть способ заставить Мальборо держаться подальше, через две недели он уедет из Лондона. Прайору даны указания, он отбыл нынче утром, и попомните мои слова, Гарри, в случае, если нам суждено лишиться нашей возлюбленной монархини, нашей августейшей, добрейшей, подагрической и апоплексической королевы и защитницы истинной веры — la bonne cause triomphera. A la sante de la bonne cause! [101] Все, что хорошо, все приходит к нам из Франции. Вино, например, — ну-ка еще бокал за la bonne cause! — Он снова выпил.
