Принадлежа к той породе государственных мужей, у которых слово "свобода" не сходит с языка и всегда имеется наготове запас пышных философских изречений, мистер Сент-Джон, однако, своими действиями подчас напоминал скорее турецкого, нежели греческого философа; и была одна злосчастная порода людей, а именно сочинители, которую он тиранил с ожесточением, несколько удивительным в человеке, постоянно твердившем о своем уважении к этой профессии. В печати шли в ту пору весьма жаркие распри; правительственная партия одержала верх, пользовалась большим влиянием и могла бы, на мой взгляд, проявлять больше великодушия. Не удивительно, если оппозиция вопила и жаловалась; при этом некоторые от чистого сердца восхищались непревзойденными талантами герцога Мальборо и сокрушались по поводу опалы, постигшей величайшего полководца в мире; иных же патриотов побуждал к недовольству голодный желудок; они терпели нужду и кричали потому, что им за это платили. К таким милорд Болинброк не знал пощады и, не задумываясь, десятками отправлял их за решетку и к позорному столбу.
Из рыцаря шпаги мистер Эсмонд превратился ныне в рыцаря пера, но без риска поплатиться своей свободой и спиной, подобно описанным выше неудачникам. На стороне нашей партии был перевес, и мистеру Эсмонду нечего было опасаться; к тому же он тешил себя мыслью, что если как остроумец он не всегда преуспевает в своих писаниях, то джентльменом остается в них неизменно.
Мистер Эсмонд знавал многих из выдающихся умов той поры, людей, чьи сочинения прославили царствование королевы Анны и на долгие века останутся излюбленным чтением всякого англичанина; однако большей частью встречал их лишь в общественных местах, не будучи короток ни с кем, кроме доброго Дика Стиля и мистера Аддисона, с которым, впрочем, дружба у них разошлась, когда мистер Эсмонд сделался убежденным тори и вошел в доверие к руководителям этой партии. Аддисон придерживался узкого кружка друзей и редко кого, кроме них, дарил своей откровенностью. Трудно было встретить в обществе человека, более честного и последовательного в своих убеждениях, чья беседа была бы столь же разнообразна, приятна и поучительна. Сейчас, в зрелых годах, вспоминая и рассказывая обо всем этом, я прихожу к заключению, что взгляды мистера Аддисона были правильными, и, начни я жизнь сызнова, я стал бы в ряды вигов, а не тори; по так уже повелось в политике, что выбор стороны скорее зависит от личных связей, нежели от убеждений. Кем-нибудь оказанная услуга или нанесенная обида заставляет человека встать под то или иное знамя, и потом он уже сражается за него до конца кампании. Боевой учитель Эсмонда был оскорблен герцогом Мальборо и возненавидел его; и подчиненный принял в ссоре сторону своего начальника. Когда Уэбб прибыл в Лондон, враги Мальборо поспешили использовать его в качестве оружия в своей борьбе (и оружие, надо сказать, было надежное, закаленной стали); не пренебрегли и его адъютантом, мистером Эсмондом, который тоже мог явиться верным и полезным сторонником. Ныне, на чужой земле, в стране, независимой во всем, кроме имени (ибо я не допускаю и мысли, что североамериканские колонии могут еще долгие годы оставаться в зависимости от маленького островка за океаном), мне кажется удивительным, как это наш британский народ мог отдавать себя во власть то одной, то другой аристократической партии и склоняться то к французскому, то к ганноверскому королю, смотря по тому, какая из партий брала верх. И в то время, как тори, джентльмены из Октябрьского клуба и духовенство Высокой церкви, придерживавшиеся догматов англиканства, требовали короля-паписта — и немало торийских вождей, в Шотландии и Англии, верных сынов англиканской церкви, с беззаветной преданностью положили за него свои жизни, — верховодили ими люди, у которых и вовсе не было никакой религии и которые лишь пользовались ею как одним из средств для удовлетворения собственных честолюбивых стремлений. С другой стороны, вигам, во всеуслышание заявлявшим о своей приверженности к религии и свободе, приходилось обращаться то в Голландию, то в Ганновер в поисках монарха, вокруг которого они могли бы сплотиться. Ряд удивительных компромиссов — вот что являет собою английская история: компромиссы идейные, компромиссы партийные, компромиссы религиозные! Ревнители свободы и независимости Англии подчиняли свою религиозную совесть парламентскому акту, не могли утвердить свою свободу иначе, как под эгидой короля, вывезенного из Целля или Гааги, и в среде самого гордого на свете народа не умели найти правителя, который говорил бы на их языке и понимал бы их законы. Патриоты из числа тори и сторонников Высокой церкви готовы были умереть за папистское семейство, которое продало нас Франции; знатные виги и суровые республиканцы-нонконформисты, за измену отрубившие голову Карлу Стюарту, с готовностью приняли короля, которому корона досталась через его царственную бабку — внучку другой царственной бабки, сложившей голову на плахе королевы Бесс. И наше гордое британское дворянство отправило послов в маленький немецкий городок за государем для английского трона; и наши прелаты целовали грубые руки его любовниц-немок и не видели в том позора. В Англии есть только две партии, между которыми можно выбирать; и, выбрав дом для жилья, вы должны взять его таким, как он есть, со всеми его неудобствами, с вековою теснотой, со старомодной обстановкой, даже с руинами, к нему принадлежащими; можете чинить и подновлять, но только не вздумайте перестраивать. Так неужто же и нам, людям Нового Света, подчиняться, хотя бы только по внешности, этому обветшалому британскому предрассудку? Мне пришлось наблюдать такие знамения времени, которые позволяют думать, что недалека пора, когда нам столько же будет дела до короля Георга и пэров светских и духовных, сколько до короля Капута или до друидов.
Внук мой может мне заметить, что я хотел посвятить эту главу сочинителям, однако же весьма значительно удалился от их общества. Из всех сочинителей, которых мне довелось встречать, приятнейшими были доктор Гарт и доктор Арбетнот, а также мистер Гэй, автор "Тривии", добрейшей души человек, отличный собутыльник и ценитель удачной шутки. Знавал я и мистера Прайора, и он всегда напоминал мне глиняный горшок, который плывет по реке среди увесистых чугунов, весь дрожа от понятного страха, как бы ему не разбиться. Я встречал его и в Лондоне и в Париже, где он являл довольно жалкую фигуру на утренних приемах у герцога Шрусбери, не имея достаточно смелости, чтобы держать себя соответственно тому высокому званию, которое снискали ему его бесспорный ум и талант, писал льстивые письма государственному секретарю Сент-Джону и постоянно тревожился о своем серебре, и о своем положении, и о том, что станется с ним, если его партия окажется не у власти. У Бэттона случалось мне встречать и знаменитого мистера Конгрива, в ту пору превратившегося уже в величественную развалину, но всегда пышно разряженного и мужественно сносившего свою жестокую подагру и почти полную слепоту.
Великий мистер Поп (чудодейственный гений которого для меня выше всяких словесных похвал) был в ту пору еще молод и редко являлся в общественных местах. Театры и кофейни тогдашнего Лондона постоянно были переполнены сочинителями, модными острословами, просто светскими щеголями, которых "nunc prescribere longum est" [99]. Но из них едва ли не самым блистательным показался мне встреченный мною лет пятнадцать спустя, в последний мой приезд в Англию, молодой Гарри Фильдинг, сын того Фильдинга, с которым мы вместе служили в Испании, а потом и во Фландрии, положительно затмевавший всех веселостью и остроумием. Что же до знаменитого доктора Свифта, то о нем я могу лишь сказать — "vidi tantum" [100]. Все эти годы, вплоть до смерти королевы, он пребывал в Лондоне и являлся во многих общественных местах, где мне и приходилось видеть его; он также не пропускал ни одного воскресного приема при дворе, и вашему деду раз или два указывали на него там. Будь я вельможей с громким именем или с звездою на груди, он непременно искал бы знакомства со мной. Бывая при дворе, почтенный доктор никого не замечал, кроме сильных мира сего. Лорд-казначей и Сент-Джон звали его запросто Джонатаном, расплачиваясь этой дешевой монетой за все услуги, которые он им оказывал. Он писал для них памфлеты, дрался с их врагами, рассыпал в их защиту брань и удары, и все это, нельзя не признать, с отменным жаром и искусством. Ныне, говорят, он помутился в уме и позабыл свои обиды и свою ненависть к человечеству. Он и Мальборо всегда представлялись мне двумя величайшими людьми нашего века. Здесь, в тишине наших лесов, я читаю написанные им книги (кто не знает их?), и передо мною встает образ поверженного и одинокого исполина, Прометея, терзаемого коршуном и стонущего от боли; Прометеем рисуется он мне, однако в день первого моего знакомства с ним исполин вылез из наемного портшеза на Полтри, и пьяный слуга-ирландец доложил о нем, выкрикивая во всю глотку имя его преподобия, в то время как господин еще доругивался у подъезда с носильщиками. Я не питал симпатии к мистеру Свифту и слышал немало россказней о нем, о его отношении к мужчинам и обращении с женщинами. Он мастер был льстить сильным и угнетать слабых; и мистер Эсмонд, который в ту пору был помоложе и погорячей, нежели сейчас, проникся твердой решимостью, если случится когда-либо повстречать этого дракона, не испугаться и не бежать от его огнедышащей пасти.
