Сил позвонила в колокольчик и сказала горничной, чтобы та показала Финну дорогу к выходу, заметив при этом:
– Ардиаварнха не продается. И даже если бы продавалась, я никогда не продала бы ее вам.
Она прошла мимо него в вестибюль, и Финн последовал за нею. Ему было нужно только одно – видеть, как Молино уезжают из Ардиаварнхи и как их место занимают О'Киффи. И он сказал:
– Я заплачу столько, сколько скажете. Лишь назовите цифру.
Сил, не глядя на него, поднялась по лестнице.
– Возвращайтесь в Нью-Йорк, Финни, там ваше место. Большой Дом никогда вам не принадлежал и никогда не будет вашим.
Она пошла в детскую, велела няне упаковать вещи Моди, и они вернулись в Лондон, чтобы провести там остаток лета. Она думала, что долгое путешествие в поезде, потом на пароме и снова в вагоне никогда не кончится, так лихорадочно ей хотелось увидеть Джека. Когда, наконец, она увидела его шагающим по перрону, заложив руки за спину и всматриваясь в ряд вагонов в поисках жены, ее сердце переполнилось любовью к нему, и она глубоко и облегченно вздохнула. Она только что доказала себе, что Финн для нее больше ничего не значит. Она любила Джека и полностью выкинула Финна из головы и из своей жизни.
48
Мы с Бриджид, две старухи, отправились на долгую прогулку. Карабкались по склонам холмов в своих веллингтоновских башмаках, закутавшись в темно-зеленые охотничьи куртки с дюжиной различных карманов для всевозможных вещей, от пары фазанов до трубки и табака. Эти куртки еще в тридцатые годы принадлежали моему па и до сих пор не пропускают ни мелкого ирландского дождя, ни ветра. На Бриджид была одна из старых твидовых шляп в стиле Шерлока Холмса, с небольшими наушниками, а на мне – моя старая белая фетровая. Одна из нас была крупная и круглая, а другая маленькая и тощая, как американский заяц.
Бриджид знала, что я была расстроена своим рассказом о несчастьях своей мамми.
– Не надо ворошить прошлое, – говорила она мне. – Вы же понимаете, что расстраиваться не из-за чего. Все это давно прошло и поросло быльем, осталась лишь одна небольшая ценность, о которой стоит теперь беспокоиться.
– Знаю, знаю, – вздыхала я. – Это то, что я могу простить Лилли все, потому что в конечном счете в том, что случилось, не было ее вины. Дело в том, что она так и не поняла своей первой ужасной ошибки. Но, видите ли, Бриджид, я думаю, что Финн действительно любил мою мамми.
– Она не была такой сексуальной, как Лилли, – заметила Бриджид, шагая впереди, и ее тонкие ноги с такой скоростью замелькали в упругой траве, что мне пришлось почти бежать, чтобы не отстать от нее.
Бриджид права. Даже когда ей было всего семнадцать лет, и она была слишком молода и неопытна, чтобы понимать, что это такое, Лилли соблазняла мужчин. И именно это принесло ей горькие плоды, прежде всего с Робертом Хатауэем, а потом прошло через всю ее жизнь с Финном, Дэниелом и Нэдом. И проявилось даже в связи с ее собственным сыном, хотя о том, что я имею в виду, я расскажу немного позднее.
* * *
Но вернемся к нашей истории. Лайэму было уже семнадцать лет. Он был сложен, как отец, – высокий, худощавый и стройный, но по темпераменту скорее походил на брата Лилли – мечтателя, предпочитавшего всем видам спорта музыку и живопись. Черты лица были, как у Лилли, но словно отточенные чутким скульптором, а светло-серые глаза и черные волосы были отцовскими. Зная, что его отцом был Финн, можно было с уверенностью сказать, что он его точная копия. Но в равной мере он был похож и на Лилли. Лайэм взял все самое лучшее от их внешности и от их темперамента. Он был спокоен и покладист, проявлял в школе достаточный ум, но, к огорчению Лилли, не имел склонности к науке, отличавшей Джона Портера Адамса, которого он считал своим отцом.
Лайэм не хотел учиться в Гарварде. Он мечтал уехать во Флоренцию, чтобы учиться живописи, но был достаточно мудр, чтобы не рассказывать матери об этих планах.
В школе Лайэм был замкнут, но не потому, что не пользовался симпатией товарищей, а потому, что предпочитал одиночество; поскольку он проявлял успехи по всем обычным предметам, учителя были о нем хорошего мнения. От него ожидали, что он последует по стопам отца, и Лилли в надежде на это передала в Гарвард много редких книг из библиотеки Джона Портера Адамса, не говоря уже о крупной сумме денег.
Шли годы. Финн теперь был очень богатым человеком, гораздо более богатым, чем когда получил наследство Кориелиуса Джеймса, и, вероятно, даже богаче своего брата Дэниела, чьи магазины теперь были повсюду, от одного побережья страны до другого. Братья не встречались ни разу после того злополучного вечера, но Финн следил за успехами Дэна по финансовым газетным обзорам, а также по посвященным политике газетным статьям.
По фотографиям в газетах Финн знал, что брат сильно похудел, но оставался все тем же пожилым красавцем сенатором Дэном, в неизменном котелке и красных подтяжках, с буйной шапкой волос и бодрой улыбкой. «Честный Дэн» – назвали его газеты, и эта кличка закрепилась за ним, потому что, как часто говорил сам Дэн, это была правда.
Финн тоже жил один в большой четырнадцатикомнатной квартире на Пятой авеню. Им двигало горячее желание окончательно освободиться от клейма бедности, став богаче всех других, и от невежества, для чего нужно было стать образованным человеком. Он мало выходил в свет – появлялся в офисе с раннего утра, до начала операций на всех мировых биржах, и работал до позднего вечера. Все редкое свободное время проводил как за книгами, оставленными ему Корнелиусом в его библиотеке, так и за рекомендованными Портером Адамсом. Финн также повидался с одним профессором литературы из Колумбийского университета, попросил составить для него список литературы и упорно прочитывал каждую неделю по одной книге из этого списка.
Финн не упускал из виду Лилли. Он знал, где она живет, с кем встречается и какой теперь стала. Он долго ждал, и теперь ему захотелось быть с сыном.
Лайэму было семнадцать лет, когда Финн О'Киффи пришел в его частную школу якобы для того, чтобы поместить сюда сына, на самом же деле он знал, что Лайэм здесь учится.
В школе он сказал, что Джон Адамс был его соседом в Бостоне и он слышал, что сын Адамса ходит в эту школу.
– Я подумал, что могу навестить его, – сказал он, но отклонил предложение вызвать Лайэма и устроить им чай в кабинете директора школы.
– Нет-нет, не нужно такой официальности. Просто скажите мне, где можно его найти, и я сам пойду к нему, – непринужденно попросил он.
Лайэм сидел на берегу реки и что-то рисовал. Финн некоторое время молча смотрел на него, стараясь подавить слезы при виде сына, которого едва знал. Впервые в жизни он ощутил волнующее чувство отцовской любви, овладевшее его сердцем, и спрашивал себя, почему провел все эти годы вдали от него.
