по коридору. Открывать сама не стала и решила переслать прямо к императору вместе с тем нарочным, который его и доставил.
Решив тем самым все дела, женщина со спокойной душой и сердцем пошла в детскую. Именно там сердце Юли оттаивало, а на душе становилось чуточку светлее. До того момента, пока рядом не будет любимого, жизнь женщины лишь наполовину наполнена смыслом…
2 июля 1714 года от Р. Х.
Смоленская губерния. Хатычка
Очередное пробуждение отличалось от обычных, как ноябрьская грязь от январского снега. В один миг пропало все светлое, радостное, исчезла легкость восприятия мира, вместо этого накатили апатия и безволие, да к тому же голова болела так, что казалось, ее ежесекундно сжимают тиски, причем постепенно давление нарастает.
На периферии неожиданно затрещали сотни выстрелов фузей, раздалось бравое «Ура!», а чуть погодя это безумие поддержал залп батареи.
Мир вокруг вновь погрузился во мрак, но не затем, чтобы унести меня прочь отсюда, а только для того, чтобы минуту спустя выкинуть назад с раскалывающейся головой, мушками перед глазами и диким сушняком во рту. Жизнь от всего этого казалась мерзкой, и мысли о скорой смерти не внушали опасения.
К моей радости, вскоре в шатре (а это был именно он, благо в этой пародии на армейскую палатку провел не один день) появился лекарь и сноровисто влил в меня стакан непонятной вязкой жидкости. Всю подлость его поступка я осознал несколькими секундами позже, аккурат, когда последняя капля докатилась до пищевода. Из глаз брызнули слезы, мгновенно смыв иллюзорных мушек, а из горла полыхнуло натуральным огнем, но только бесцветным, и спустя некоторое время в желудке взорвалась 24-фунтовая бомба.
Было так хреново, что я даже лекаря не успел разглядеть!
Правда, несмотря на ужасы лечения, слух сохранился. Звуки полковых горнов я различал на ять, благо таблицу команд писал сам. И честно замечу, протяжные стоны, вперемешку с короткими трелями меня радовали мало. Ситуация хоть была не критической, но и радужной не являлась. Судя по всему, на всей линии обороны установилось шаткое равновесие, где перекос в одну из сторон приведет к окончательной победе.
Но проходила минута, за ней еще одна, а ничего не менялось: все та же какофония битвы, изредка прерываемая громом орудий…
Засыпая, я наконец увидел в шатре знакомое лицо – Никифор, шлявшийся непонятно где, принес лукошко, закрытое от чужого взора полотенцем, расшитым ягодами. От кого он прятал содержимое, стало понятно, когда пришел мой эскулап. Недобро зыркнул на камердинера и принялся пичкать меня своей отравой. На сей раз я уже был готов к тому, что случится в организме локальный катаклизм, вот только легче от этого не стало. За моими мучениями в тишине наблюдал Никифор: хмурился, сопел, но слова против не сказал.
Впрочем, стоило врачу, недовольно глянувшему на камердинера, уйти, как он засуетился.
– Что ж это делается, государя отравой немецкой пичкают, страхолюдины клятые! Ну ничего, я вам туточки зелья наших травниц принес, не то что эта гадость. Так что выпьете чуток, а потом и бульончика мясного… Знаю, что хочется мясца да чарочку меда хмельного, но нельзя, рано…
Седовласый дядька в такие минуты походил на наседку возле раненого птенца – кудахчет, суетится и все норовит окружить заботой. Вот только я не птенец, и все эти метания Никифора довольно быстро надоели.
– Уймись, – приказал ему.
– Как же ж? – удивился дядька, широко распахнув глаза, будто услышал чего-то странное.
– Суеты меньше, Никифор, по делу говори. Как там наши?
– О делах воинских пусть генералы болтают, а мне о здоровье твоем первая забота! – ответил камердинер, и по голосу чувствовалось, что обиделся. – Вона Прошка под шатром болтается…
– Так чего ждешь, зови!
Никифор горестно по-стариковски вздохнул и, бормоча под нос нечто неразборчивое, вышел наружу. Через несколько секунд подле меня уже стоял чуть уставший, но по-прежнему готовый к битве генерал Митюха. Внимательно оглядев меня, он заметно расслабился.
Я почувствовал, что внутри разлилась радостная волна – приятно, черт побери, когда о тебе беспокоятся не только родные, но и друзья с соратниками! По его лицу видел, что его нечто гложет.
– Говори, – командую ему.
И Прохор, вытянувшись по стойке смирно, приступил к докладу.
В неполные пять минут монолога Прохор умудрился впихнуть целый пласт сражения. Четкие рубленые фразы молодого генерала рисовали картины многочисленных боев на всей линии фронта так же живописно, как и панорама Франца Рубо, создавшего в моем времени шедевр «Бородинская битва».
Не закрывая глаз, я представлял себе, как батальоны сливаются в полки и двигаются навстречу друг другу, как бьются с иступленной яростью русские и союзники, как падают сраженные кинжальным огнем солдаты в бело-черных, алых и голубых мундирах.
Однако не красочность меня интересовала, главное определилось, только когда Прохор закончил говорить. Выяснилось, что у врага от артиллерии остались только легкие кулеврины. А вот у нас сохранились почти все батареи, включая те, что находились в люнетах.
Не знаю, что могло бы произойти, если бы казаки-предатели промедлили и ударили, например, на второй день, когда казалось, что правое крыло дрогнет и клятые имперцы все-таки закрепятся в одном из люнетов. Ох, как хреново мне было наблюдать за тем, как едва ли не каждые полчаса крайний люнет переходит из рук в руки, будто мячик в игре. Правда цена «паса» здесь дюже велика – сотни человеческих жизней. Кровавая игра для взрослых детей…
Да и само сражение с каждой минутой становится все яростней. Особенно это заметно, когда сходятся грудь в грудь отдохнувшие батальоны с обеих сторон. Впрочем, русские командиры не просто так бросались с криком «Ура!» на врага, они умудрялись обхватывать, оттеснять и даже брать пленных, которых скопилось столько, что пришлось отсылать их с сотней калмыков в глубь России. Туда, где аккурат не так давно началась стройка очередного участка тракта Москва – Воронеж.
И все-таки хорошо, что казаки предали именно в первый день. Да, звучит не по-людски, да только это та цена, которую мы смогли заплатить. Главное гниль выжгли, да так, что враг не только не взял левое крыло, а угодил в форменный огневой мешок, потеряв за раз больше полка отлично вымуштрованной пехоты.
Вот только за три дня бойни, по недоразумению называемой сражением, положение по всему фронту менялось десятки раз. Оно и неудивительно, особенно если учесть, что с момента предательства казачьего отряда русское войско уменьшилось на семь с половиной тысяч: вместе с предателями из строя выбыло немало бойцов левого крыла, попавших под первый удар.
Однако, как бы критично не было положение, наши
