руки, колыша широченными рукавами в театральном колпаке. Но Ильязд ничего не хотел. К черту мудрость. Старый фигляр. Неужели ты до сих пор не можешь вбить себе в голову, что мне она не нужна, что я ничего не хочу знать, ничего не хочу постичь, хочу жить от сегодняшнего дня до завтрашнего, как живется, как придется. Не собираю, не забочусь, не хлопочу. Не знаю сомнений. Родился, жил и умер, вот и все, что будет, то будет, к черту мудрость и звезды, залегшие в небесах. Какое мне до них дело?
– Не стыдно ли быть безмолвным обломком, бросаемым волнами во все стороны?
Ильязд: Вы могли бы придумать что-нибудь оригинальнее и убедительнее, Озилио.
– Достаточно ли человеку жить по-скотски? Звезды. Ты можешь пренебрегать ими, но они все-таки существуют, и сильнее тебя. Можешь их проклинать, они все-таки настигнут тебя. Смотри сюда, упрямец.
Он схватил со стола листок бумаги, на котором были кружки, по-видимому, представлявшие горизонт, и в них множество разнообразных фигур. “Следи за U, жезлом Юпитера, – вскричал Озилио. – Видишь, как он движется, видишь, из каких далей стремится он к этому вот пункту. О Юпитер, податель богатств и ума. Когда ты стоишь в середине неба, под твоим всемогущим взглядом земля раскрывается, обнажая сокровища. Ильязд, слушай меня. Ты, подобно другим богачам, родился, когда Юпитер был в середине неба. Думал ли ты когда-нибудь, кто тебе дал твои способности, твою память, твой ум, твой дар видения и слуха. Где ты родился, неважно, в какой среде, неважно, какое дали тебе воспитание, неважно, все неважно, кроме того, что Юпитер смотрел в твою колыбель. Следи за этой планетой, ты принадлежишь ей. Пойми это. Не будь скромным. Пожелай славы – и придет. Богатств – и будешь богатым”.
До чего смеялся Ильязд над этим велеречием. Он вытащил из кармана лиру, и хотя ему было до слез ее жалко, но, чтобы досадить напыщенному старику, он разорвал ее на клочки и отбросил: “Единственная, были бы другие – пошли бы туда же, к черту богатство, пой женщиной”.
Но Озилио был назойлив. Он ткнул пальцем в другую фигурку, наподобие h. “Это Сатурн, – сообщил он. – Злой и отец тайн. Следи за ним. Видишь, как приближается он к Юпитеру. Сегодня он уже близок к нему, и мы все живем под влиянием этой близости. Но они встретятся только через15 месяцев. И встреча произойдет го сентября”.
Озилио весь покраснел, покрылся потом и со стоном осел на пол. И, закинув голову, окоченел.
– Я вижу их встречу, – кричал он, не отрывая глаз и не меняя позы, – и ничего не может предотвратить ее. Раз в тридцать лет встречаются они, меняя знак истины и посылая великие несчастья. Но никогда, слышите, никогда их встреча не бывает такой злостной, как нынче, когда они вместе во знаке Льва. Не чувствуешь ли ты уже вредного их влияния? Не видишь ли столкновения великодушного ума и злостной хитрости? Беги, беги, мой сын, отсюда, скройся, куда хочешь, живи в пещерах, пока вновь не разлучатся они. Звезды располагают, а не насилуют. Слушай меня, я научу тебя, как преодолеть их влияние.
Подойдя вплотную, положа Ильязду руки на плечи, смотря сверху в упор, почти шепотом: “Восстание произойдет десятого сентября. Хотя они этого и не хотят, будет ли им казаться, что приготовления кончены, или нет, но только в этот день произойдет взрыв. Сторонись, если не хочешь быть погребенным под осколками, – и после перерыва, отчеканивая каждое слово: – Ты не должен умереть. Тебя ждут слава и бессмертие. Ильязд, твое имя – залог твоей мудрости. Ты должен уцелеть, потому что ты должен принадлежать мне, потому что ты призван быть наследником наших сокровищ. Ты должен остаться здесь, рядом со мной, до последних моих дней, так как нет, не было и не будет на земле никого достойнее тебя”.
Поистине, он был смешон, сей старик с его надоедливыми похвалами. Но заслуживал скорее сострадания, чем насмешки. Бедная старость.
– Вы ошибаетесь, Озилио, – кричал ему в ответ Ильязд, сдерживая улыбку, – не говорите, пожалуйста, глупостей. Я самый обыкновенный человек, попорченный, правда, событиями и неумеренным размышлением, но самый обыкновенный первый встречный и ни в какой мере не заслуживающий вашего предпочтения.
Не перебивайте и успокойтесь. Меня утомляет ваше библейское красноречие. Неужели вы думаете, что, будь я тот, кого вы давно ждете, лучезарный чужеземец, плывущий с востока, почти мессия, я был бы таким маленьким, с преждевременной плешью, сомнительными зубами, без всякой осанки и великолепия, вам подобно? И потом, встретив вас, увидев и особенно услышав, не почувствовал <бы> тотчас в ваших словах великую правду, не осознал <бы> тотчас, не проснулось бы во мне доселе дремавшее сознание моего предназначения? А вы вот убеждали меня в прошлом году – с тех пор я неоднократно думал о вашей выходке, – убеждаете сегодня, и сегодня я вас значительно лучше слышу, и, однако, сегодня я более чем когда бы то ни было убежден, что вы непростительно ошибаетесь.
Невероятное чувство сочувствия и сострадания к старику, сидевшему на полу, опершись подбородком на грудь, охватило Ильязда. Почти в слезах он подошел, присел, взял руку Озилио и погладил ее: “Бедный, мой бедный Озилио. Я люблю вас немного больше, чем мне кажется. Я понимаю, как тяжело вам. Действительно, я, пожалуй, могу понять, сколь ужасно нести в себе мудрость и готовиться уйти прочь, никому не передав ее. Но мне, нет, я не тот, кому ее надо передать. Потом не забудьте, Сумасшедший, что я не еврей, что я не верю ни в черта, ни в бога16, а по паспорту и легкомыслию родителей значился православным. Разве может гой быть мессией?”
Но Озилио ничего не отвечал на вопрос. Ильязд вдруг заметил, что лицо его стало покрываться краской, потом стало красным, затем багровым, и красные капли крови выступили у него на лбу, и кровь потекла у него из глаз, окрашивая белую бороду. Страх охватил его при виде этого. Он отбросил мертвенно холодную, посиневшую вдруг руку Озилио, медленно привстал, пятясь к выходу.
Но Озилио, поглощенный, раздавленный невидимым призраком, вдруг воздел руки к потолку, завертелся и растянулся плашмя. “Мертв или обморок?” – спросил вслух Ильязд. Но, прежде чем он решился подойти к Сумасшедшему и убедиться, тот приподнялся со стоном, повернув к Ильязду свое залитое кровью лицо. “Ты прав, ты прав, мой сын, вижу, оботри мне лицо, – Ильязд вытянул из кармана носовой платок и стал вытирать лицо: столько крови. Но
