Читаем без скачивания Литература мятежного века - Николай Федь

Итак, Брежнев. Он, "по-прежнему живущий внутренним ощущением и ожиданием конца работы и приближения вечера, тотчас, по многолетней привычке, разделился как бы на два разных и непохожих один на другого человека. Один оставался ушедшим в самую сокровенную, заповедную и запретную для других глубину и безмолвно и неощутимо для других затаившимся там, но именно он, этот тайный, человек в нем, и был главным смыслом и сутью всего его существа, именно он таил в себе радости и таинство чувственной, физической силы жизни, ради чего и стоило бороться и побеждать. Второй же с приветливой готовностью отвечал на расспросы о самочувствии, привычно, делая вид, что все понимает и во всем разбирается, старался вникнуть в самые сложные проблемы и внимательно, с явной заинтересованностью выслушивая объяснения, тут же забывая их смысл и суть".

Понимал ли он, к чему в конце концов приведет такое отношение к своим обязанностям главы огромной могущественной державы. Вряд ли понимал. Не только из-за скудности интеллекта, но и по причине неведения того, что происходило в стране, как жил народ, чем было озабочено деградирующее, перерождающееся общество. Хотя в последнее время, когда страдал бессонницей, его посещали будоражащие, вредные для здоровья вопросы, требующие ответа. Но что он мог? В эти минуты он с особой остротой чувствовал свое бессилие. И от этого ему становилось тоскливо и нехорошо... Когда он, глава государства и партии, пытался конкретно определить свое место в общем процессе жизни, наметить четкие границы своей деятельности, с тем чтобы никогда их не переступать, то всегда заходил в тупик. Опыт подсказывал ему, что один человек, даже самый работоспособный, не в силах охватить и контролировать несметность событий, людей, движений самых разнородных сил, переплетающихся в хаотическом множестве не только в мире, но и в любом отдельном государстве, и вызывающих тем самым новые непредвиденные сложности и проблемы. А разве ему под силу всем этим руководить? Что умнее всех остальных. Конечно, нет. И от этого понимания он неизбежно приходил к выводу и успокаивал себя: можно лишь делать вид, что ты волей-неволей являешься неким центром, вызывающим своей волей действия и движения, точнее, нужно просто не отставать от самого процесса жизни, не мешать этому, не пытаться влиять на таинственное варево жизни - в сей простой истине и заключался, по его убеждению, весь смысл верховного руководства и его успех. Он так и поступал.

При этом он крепко усвоил старую истину, что все происходит, исчезает - вечной остается лишь одна власть, и потому так трудно расставаться с жизнь, когда она в твоих руках. И опять-таки, пытался он победить бессонницу с ее беспощадным пугающими призраками, кто может сказать, что такое власть и у кого она в самом деле в руках? Нелепый вопрос: власть есть власть, и она везде и во всем - обыкновенный порядок жизни, установленный ею самой для собственного продолжения и безопасности. Конечно, слишком общо, неопределенно, наивно, однако что же делать? У кого, например, подлинная верховная власть в нашей гигантской, пугающей весь мир своей непредсказуемостью загадочной стране? У него, бывшего землемера Лени Брежнева? Тогда набегал один вопрос на другой: что вынесло его к вершинам власти и кто тому способствовал? Не нашлось более талантливых, более способных? Как бы не так! А, стало быть, настоящая власть у того или у тех, кто ее распределяет. И последний российский император, и сам Владимир Ильич, и товарищ Сталин, да и тот же Наполеон, всегда думали, что власть они сами, и всегда ошибались. Жизнь тут же доказывала обратное. У каждого из них была своя беспредельная власть над жизнью и смертью тысяч и миллионов других людей, но как только он исполнял ему предначертанное, его тут же убирали, и власть передавалась другому - в этом соблюдался неукоснительный, безукоризненный порядок...

Подобные рассуждения не приносили ему ни радости, ни облегчения, не звали к действию, ибо были всего лишь порождением бессонницы, а не осмыслением прошлого и настоящего. Они возникали в его мозгу спонтанно и тут же исчезали, как выветривалось из памяти все то, чем он занимался в своем рабочем кабинете, что говорил и какие бумаги подписывал...

Иной Сталин. В образе Сталина художник начертал неизвестный ранее тип государственного деятеля эпохи социалистических революций, и переустройства мира на новых началах - тип деятельный, целеустремленный, одержимый одной великой идеей. Это цельная натура, отлитая из жизнестойкого материала.

Для Сталина главным была не личность как таковая, а огромные трудовые массы, объединенные одной идеей, устремленные к одной цели. Массы как общее движение, глубинное и неотвратимое, в котором все и вся становится энергией самого движения. Нет, личность не растворялась, не исчезала, но становилась тем значительнее, чем нарастал созидательный порыв коллектива. Сила Сталина определялась искусством соединить стратегию и тактику - видеть цель и знать каким способом ее достичь. Это невероятно трудный путь, с огромными препятствиями и здесь не может быть ни жалости, ни раскаяния, ни временной передышки - только движение к заветному рубежу. К тому же у него у руках оказалось глобальное оружие - усилие миллионов людей, сплоченных в целостный, невиданный доселе организм, не знающий границ, национальных различий, молящийся одному Богу, единому для всей земли, - будущему...

Глубоким зрением аналитика и инстинктом художника Петр Проскурин пришел к пониманию того, что именно он, Сталин, и никто другой, спас Россию от расчления, а ее народ от рабства и унижения. Именно этот, так и не разгаданный никем человек, не знал иных страстей и устремления, кроме движения к вечному идеалу равенства, братства и свободы, - другого пути к поистине более глобальной цели не существует, - да, да не существует, - и ему действительно незачем оправдываться. Художник прав утверждая, что все, что о нем говорили, говорят, и будут говорить - "ложь и чушь, именно Сталин был нужен народу и делал объективно полезное дело. Зло многомерно так же, как и добро, и не его вина, что по жизни приходится идти по колено в крови и грязи. Особенно таким, как Сталин, давший народу веру, цель, равенство в ее достижении".

Сталинская тема, скажет позже Проскурин, прошла "через трилогию и другие произведения и вылилась как эпилог в "Числе зверя". Я попытался выяснить, как в двадцатом веке власть взаимодействовала с народом (...) Я попытался понять на знакомом мне материале, что произошло в двадцатом веке с русским народом и с властью, которую русский народ себе избрал. Я глубоко уверен в том, что все-таки народ выбирает себе власть... И меня, заинтересовала деградация власти в ее верховных руководителях..."14

Вообще о позднем творчестве Петра Проскурина с полным правом можно говорить как об углублении реализма, возрастании масштаба образов и тонком, безошибочном понимании важнейших событий истории и современности. Одновременно становится более проницательным и строгим его взгляд на мир, который показан и в "Числе зверя" шатким, изменчивым и иллюзорным.

Отсюда - огромная роль в структуре романа фантастического, мистического (галлюцинации, сны, видения главного героя). По сути более менее осмысленное восприятие окружающей действительности протекает у Брежнева в снах - реальная жизнь как бы отторгает его. Любопытно, что именно в содержании снов, которые занимают большое место в сочинении, в полную силу звучит тревожный отклик писателя на царящий вокруг бедлам.

Но роль снов этим не ограничивается - они позволяют ощутить вертикаль времени: прошлое, настоящее, будущее. В этом плане примечателен сон, в котором происходит встреча Сталина с сыном Яковом. Здесь с особой силой проявилось могучее творческое воображение и философское мышление Проскурина-художника.

Мир изображенный им, - это мир глубоких сущностей, а человек в нем страдающее существо, осознавшее свое бессилие перед неизбежностью. Вчитываемся в эти скорбные строки, написанные рукой мастера.

"Он выхватил из проползавшего мимо человеческого месива своего старшего сына Якова, с иссохшим до черноты лицом, в тот же момент и Яков повернул голову в сторону мавзолея, и оба они, отец и сын, не знали, что можно было друг другу сказать, хотя и понимали, что встретились не случайно (...) Яков теперь шел прямо к нему сквозь расступавшуюся перед ним людскую массу, кто-то невидимый бесшумно, без всякого усилия раздвигал или, скорее, разрезал перед ним узкий, тотчас заплывавший после него проход. Поднявшись на трибуну Яков остановился перед отцом, и тот скользнул взглядом по лицу сына и рыжим выцветшим от времени пятнам крови, проступившим на его одежде, напомнившей широкий балахон, - теперь отец мог представить, как все было у сына в последнюю минуту, - потеки давно высохшей крови бесформенными слезами распространялись по груди, наползали на живот. Стреляли наверняка, долго мучиться Якову не пришлось. Но незачем было и встречаться - ничего нового они сказать друг другу не могли, и потом, отцу была неприятна откровенная, радостная, почти ликующая любовь сына, светившаяся в его глазах, ставших мягко обволакивающими, озаренными. Не выдержав, Сталин резко спросил: