Мир перед глазами танцевал, небо пикировало авиеткой и, казалось, вот–вот упадет прямо на него, размажет по земле. Лекс приподнялся на руках и потряс головой. На спину легла рука Глыбы:
— Эй, ты чё, а? Совсем погано, да?
— Ну и дрянь вы пьете… Башка сейчас лопнет.
— Это от нервов, капитан. — Барракуда сунул ему под нос флягу с водой. — Пей, полегчает.
Фляг было три, и они летали перед носом. Рук, их держащих, тоже было три. Лекс поймал флягу и присосался к горлышку. Вскоре его вырвало — действительно полегчало. Но боль не прошла.
— В лазарет тебе надо, чтоб доктор настойку дал, — с сочувствием сказал Глыба. — И больше не пей много, нельзя тебе этого.
— Понял уже. — Лекс сел на корточки, мир все еще покачивался.
— Проводить тебя? — вызвался Барракуда.
— Сам дойду, не инвалид… И спасибо вам за поддержку.
Поднявшись, он побрел к лазарету мимо компаний босых наемников, сушащих портянки, мимо отстраненных офицеров, мимо длинных палаток. Почему–то он вышел к штабу. На пустой площадке валялся простреленный мешок, темнела подсохшая кровь.
К горлу подступил ком, и Лекс метнулся за нагромождение металлических пластин. Его вывернуло. Еще и еще раз.
К лазарету он продвигался окольными путями, чтобы Кир не видел, в каком состоянии однокашник. В детстве Лекс точно так же обходил скопления ровесников. Заметят — начнут дразнить; не стерпишь — будешь бит. Выходит, все повторяется? С той разницей, что вокруг уже не подростки и на кону не синяки, а жизнь, если промахнешься — расстрел.
Возле лазарета курил белобрысый лекарь, которого Лексу представил Кир, но фамилия вылетела из памяти. Лекарь щелчком выбросил самокрутку и шагнул внутрь. С ним иметь дело не хотелось, но башка раскалывалась, и темнело в глазах. Потоптавшись у входа, Лекс бесшумно отодвинул полог палатки и замер.
На подобии стола лежал труп мутанта с разрезанным животом. Из грудины торчала тонкая пила, во внутренностях копошился темноволосый лекарь в респираторе. Уперев руки в окровавленных перчатках в бока, белобрысый стоял к Лексу спиной.
— Ты посмотри сюда! Какая печень… Ух–х! Да наш механик глаз отдал бы за такую печень! Одну пропил — на тебе вторую, — восторженно говорил темноволосый.
— У них по два сердца бывает, — заметил белобрысый. — Давай посмотрим? Двойной контур кровообращения, представь, а? Изумительно! Хотел бы я в этом покопаться…
— А чего нам! Давай!
Темноволосый принялся пилить грудину. Похожий звук получается, когда ножовкой режут металл. Труп колыхался из стороны в сторону, внутри у него булькало и чавкало.
— Да чего ж он такой вонючий! — Блондин отступил на шаг.
— А человек, что, вкуснее пахнет? Еще гаже. О! — Темноволосый ухватился за ребра, с треском развел их в стороны и, сунув руки в грудную клетку мутанта, с чваканьем достал сердце. — Одно. Зато какое! Ты посмотри! О–бал–деть!
Лекс сглотнул, попятился и перевернул ведро с водой. Научники обернулись, темноволосый стянул респиратор: лицо вытянутое, подбородок тяжелый, вокруг глаз — морщины, как у людей, которые много смеются.
— У нас тут, молодой человек, вскрытие. — Не выпуская из рук сердце, лекарь шагнул к Лексу. — Подержи–ка! Лекс не сдвинулся с места, уставился на истекающий кровью комок.
— Спасибо, — отодвинул окровавленную руку. — Мне бы что–нибудь от головы. Блондин изменился в лице, схватил коллегу за шкирку и оттащил, приговаривая:
— А ну не лезь к парню. Он это… он ко мне вообще–то.
— Ну и ладно. — Темноволосый пожал плечами, достал скальпель и разрезал сердце. Лекс покинул палатку, белобрысый увязался следом:
— Идем, есть у меня одно средство. Лекс остановился. Блондин махнул рукой:
— Не бери в голову, он всегда такой шутник!
В палатке, заваленной коробками, лекарь усадил Лекса на стул, нашел склянку мутного стекла, накапал лекарство в стакан, развел водой и протянул:
— Выпей, полегчает.
Спиртовая настойка отдавала травами и драла горло не слабее бормотухи. Проморгавшись, Лекс прочел во взгляде лекаря сочувствие. Или померещилось?
— Меня Краузером зовут, — напомнил блондин. — Ты извини, если не в свое дело лезу… Парень тот толстый, чернявый приятелем твоим был? Лекс смотрел в упор и молчал.
— Я это к чему… Ты поосторожнее с Киром, ладно?
— Спасибо, что предупредил, я знаю. — Лекс криво усмехнулся.
— Всегда пожалуйста. Я–то понимаю, что это все не по–человечески. И ты, и деревня разграбленная, и бабы… — Он махнул рукой. — Мое дело маленькое. Как со своими разберешься, спать ложись. Голова будет кружиться, но это нормально. И еще мой тебе совет: не пей на службе.
Лекс кивнул и направился к своей роте. При каждом шаге в голове словно граната взрывалась, но постепенно боль начала стихать. Отдав распоряжения взводным, он завалился в палатку. Его трясло, зуб на зуб не попадал. Нужно держать ухо востро. Главное — пережить эту войну, а там — возвращение в гарнизон и мирная жизнь без Кира. Или Кир — его проклятие навсегда?
Настойка лекаря Краузера подействовала, Лекс еле отстоял вечернее построение, упал и сразу же отключился.
Спал он без сновидений до сигнала трубы. Вскочил, протер глаза, бездумно оглядел взводных. Всё как обычно: подъем по сигналу, потом построение. Солнце точно так же будет пылать над горизонтом и поджаривать экипажи в танкерах, ветер — гонять по дорогам пылевые смерчи, вода — нестись по склонам мутными потоками в сезон дождей… Но что–то изменилось. Когда проснулась память, Лекс вспомнил что — и стиснул зубы. Итак, переправа, а затем поход на Москву. Сгоревшие деревни и ни в чем не повинные фермеры, расстрелянные в упор. Вся дрянь Пустоши, все то, что подлежит уничтожению, перекочевало на север.
Занимался рассвет, на западе небо еще не посветлело, восход обозначился розовой полоской, царили липкие предрассветные сумерки. На улице уже строились заспанные рядовые с загорелыми до черноты лицами и руками. Вдоль шеренги солдат бегали сержанты, прохаживались понурые взводные. Лекс пятерней пригладил волосы, потер глаза — умываться было нечем — и шагнул из палатки.
— Здравия желаю, бойцы! — прохрипел он. Грянуло приветствие.
Его люди. Во взглядах — обожание. Они за командиром и в Разлом, и в пустыню. Жаль их. Скорее всего, Кир отправит роту на передовую в надежде, что Лекса пристрелят, а если нет, наверняка потом что–нибудь подстроит, и хорошо, если все закончится разжалованием. Пока проходило построение, Лексу надлежало явиться в штаб.
Там пока было немноголюдно. Скучали офицеры, над картой склонились Гриц и Кир, чертили дорожки пальцами. Гриц начал без прелюдий:
— Наступать приказано через час. Наш батальон — в авангарде. Это великая честь, гордитесь, бойцы. Лекс ухмыльнулся. Кир подхватил:
— Первыми пойдут роты капитана Эсвана и Лекса, следом…
Улыбка Лекса стала шире и теперь напоминала оскал. О расстановке сил он не слушал, но, когда стали зачитывать указания свыше о поведении с местными, насторожился.
— Если ферма оказывает сопротивление, все ее население должно быть истреблено, — читал. Кир радиограмму. — Даже если сопротивление не оказывается, мужское население должно быть взято на учет, любого подозрительного мужчину — расстреливать без разбирательств. Любое оружие подлежит конфискации. Мутанты причислены к врагам и должны быть уничтожены. Выступаем по сигналу. На сборы — час. Приказ поняли? Исполняйте!
Офицеры бросились к выходу, Лекс брел последним. Он не спускал глаз с Кира, надеясь прочесть в его взгляде презрение или ненависть, но ничего подобного: холодное спокойствие и решимость.
В лагере царил переполох: палатки снимали, скручивали рулонами и грузили в машины. Хватаясь за голову, туда–сюда носился повар в поисках недостающих мисок и ложек. В стороне рядовые драили котел тряпками — воду решено было экономить.
Перед отправкой каждый наполнил флягу водой из цистерны, троим рядовым, стоящим в конце строя, не хватило. Поднялся гвалт, и Лекс приказал поделиться с бедолагами. Свернув лагерь, взводы в ожидании сигнала столпились напротив грузовиков.
Взревела труба, и солдаты оперативно погрузились, Лекс подбежал к танкеру Глыбы, пожал руку ему и Барракуде, нырнул в люк. Кусака был трезв и со скорбью смотрел перед собой мутными, глазами.
— Хорошо справился, парень, — проговорил он. — А я вот, видишь… спился!
Теперь Лекс понимал, зачем люди пьют: чтобы залить пустоту, заполнить отравой потерю смысла. Наверное, поэтому пили его мать и отчим.
Пока Лекс занимался делом, чувство вины его не глодало, но, запертый в дребезжащей железяке, он не находил себе места. Глыба рулил, Барракуда ковырял ногти, Кусака обозревал дали, невидимые другим. Надев шлем, Лекс высунулся в люк.
