Меня ошеломило, что Франциск вместо признания моей победы и законных притязаний на Шотландию заявил, что «никогда не покинет древнего союзника», и отправил в помощь Шотландии корабли и денежные средства. Отвергая мои требования, он в компании с кардиналом и французской королевой-матерью, Марией де Гиз, устроил своего рода coup d'йtat[44]. Мое законное право они сочли оскорблением и спровоцировали разобиженных шотландцев на новое восстание против меня. Трусливые псы! Даже потерпев сокрушительное поражение, они отказываются признать его; присягают на верность и тут же нарушают свои клятвы. Мой посол в Эдинбурге Ральф Садлер написал о шотландцах, что «не встречал еще на этом свете людей более диких и неразумных во всех отношениях». Они короновали принцессу Марию в Стирлинге, провозгласив малышку владычицей Шотландии, и пообещали отдать ее в жены одному из сыновей Франциска.
В былые времена французские принцессы выходили замуж за шотландских принцев. Но на сей раз все наоборот — шотландку предназначили в жены французу, а ведь он мог унаследовать трон Франции. Вероятные последствия такого брака повергли меня в ужас. Шотландия может стать придатком Бретани, попав в зависимость от Франции… Нет! Я не допущу такого союза, даже если придется стереть в порошок всех, кто в нем заинтересован.
Франциск! Франциск! Я уничтожу его, ведь он покушается на наше островное королевство. Неужели в этом отпрыске ангулемской ветви Валуа не осталось ни крупицы родовой чести? Только отъявленный негодяй мог обхаживать и развращать связанных клятвой людей и заключить союз с турками, настоящими нехристями! Позор! Господи, дай мне силы сокрушить его, даже если это станет моей последней земной миссией.
Итак. Нужно быстро привести в порядок все дела и объявить войну Франциску. Император уже подготовился к ней, и нам будет выгодно объединить силы. Но это необязательно. В 1513 году я был слишком молод, поэтому искал союзничества с Фердинандом, Максимилианом и Папой Римским. Хотя, по правде говоря, я заблуждался, даже в молодости я мог обойтись без их помощи. Они лишь ограничивали мои действия и испортили всю кампанию, едва не разорив меня. Да, это правда. А сейчас, если Карл примет мою сторону, я из любезности позволю ему оказать мне содействие. То же касается и Папы. Вместе с тем их решения совсем не волновали меня.
Я вызвал Шапюи. Пусть уведомит императора о том, что Англия собирается начать войну с Францией из соображений государственной выгоды, и мы будем рады привлечь союзников. Я знал, что Шапюи мечтает вернуться на Континент. Тем более с таким приятным для него (и для его сюзерена) поручением.
— Передайте Карлу, что я лично выйду на поле боя против Франциска, — сообщил я Шапюи. — Я решительно намерен вспомнить молодость и, как прежде, буду спать в палатке вместе с моими солдатами и стрелять из пушки по вражеским позициям. Мои претензии к королю Франции и предварительная военная стратегия изложены в данном документе.
Я вручил послу туго свернутый пергамент, написанный мной прошедшей ночью. О нем не знал пока ни один человек в Англии — даже Уилл.
— Как видите, — добавил я, — сей свиток помещен в особый чехол и надежно запечатан с обеих сторон. Посоветуйте Карлу убедиться в сохранности печатей. Я знаю, что под вашей охраной он будет в безопасности и попутным шпионам не удастся пронюхать о его содержании.
— Кромвель уже в мире ином, ваше величество, — сухо проскрипел Шапюи.
В преклонном возрасте он стал походить на скорпиона. Хрупкий, усохший, но по-прежнему опасный противник.
Крама нет, прискорбный факт. Но я еще пользовался талантами Кромвеля; если не новыми изобретениями его подлой натуры, то, по крайней мере, уже внедренными им методами. Хотя под моим руководством шпионы действовали вяло и малопродуктивно. Мне не хватало дьявольской гениальности их бывшего предводителя.
— Да. Поэтому послания теперь вновь в безопасности, — усмехнувшись, заметил я.
— Это наша прощальная встреча? — без обиняков спросил он.
— Вероятно, — сказал я.
Император, возможно, решит не отсылать его обратно в Англию. Скорее всего, с ответом Карла вернется новый посол, а Шапюи позволят уйти на покой, и он проведет остаток жизни в Средиземноморье, греясь на жарком солнце, как ящерица.
— Мне будет не хватать вас, друг мой, — признался я.
Расставание обычно больно ранит. Я не любил прощаться.
— Вы подумали о судьбе принцессы Марии после нашего разговора?
Я не стал указывать ему, что уместнее слово «леди». Он заслужил право называть ее принцессой.
— Да. Я договорился об обручении Марии со вторым сыном Франциска. Но теперь… — Я вцепился в пояс и сжал его с такой силой, словно хотел выместить на нем хоть часть своей ярости. — Но теперь этот принц должен жениться на Марии, королеве Шотландии. Вы понимаете, как они предали меня. А моя Мария вновь остается нежеланной невестой…
— Ни один из отпрысков Валуа не достоин ее, — сказал Шапюи. — Но вы поступили как любящий отец, попытавшись устроить ее судьбу. Возможно, подойдет кто-то из королевского рода Испании… к тому же более молодой…
— Или один из незаконных отпрысков Его Святейшества? — не удержавшись, поддразнил я Шапюи. — И конечно, добрый католик, покорный воле Ватикана!
— А почему бы нет? Отличная пара — незаконнорожденная дочь короля и бастард священника.
Он отплатил мне той же монетой. Но наша пикировка была добродушной. За много лет противники успевают привязаться друг к другу… Их отношения превращаются в дружбу, проверенную временем. Иисус, мне будет не хватать его!
— Верно. Такое вполне возможно. И по условиям брачного договора епископ Римский должен будет признать меня главой церкви Англии.
— Это ваша заветная мечта, — вставил Шапюи.
— Людям свойственно мечтать, а короли просто обязаны претворять свои мечты в жизнь, — решительно заявил я. — И такое вполне может произойти. Осуществляются и более удивительные планы. Нет, я не оставляю надежды на то, что однажды мы с Папой…
Я не стал заканчивать мысль. Невысказанные желания сбываются быстрее.
— Могу я проститься с Марией?
— Конечно, — сказал я. — Она огорчилась бы, если бы вы уехали, не повидав ее.
* * *
Шапюи покинул Англию. Рухнул очередной мостик между настоящим и прошлым, в котором осталась моя молодость. Рано или поздно тот, кому дарована долгая жизнь, увидит, как обрываются в се старые связи. Процесс разрушения неумолим. Мы с удовлетворением любуемся руинами древних строений. Но когда становишься развалиной ты сам, удовольствия никакого… Я иногда задумывался, какова жизнь столетних старцев. Ведь и в Англии попадаются мафусаилы. Говорят, в Уэльсе есть местечко, где мужчины и женщины дотягивают до восьмидесяти, а то и до девяноста лет при живых родителях. Возможно, надо пережить тот момент, когда обрушится последний мост. И тогда, должно быть, начнется своеобразное возрождение. Горизонт очистится от мрака прошлого, и ты поплывешь в безбрежности настоящего, хотя, увы, задорный молодой ветер уже не наполнит паруса… По-моему, еще при жизни нас ждет что-то вроде чистилища, усердно изучаемого теологами. Будет ли оно наградой или наказанием, благословенной совершенной свободой или просто полнейшим небытием?
Как бы там ни было, мне не хотелось дожить до той поры. Я уже пережил моего отца и почти всех моих близких и дальних родственников. Тюдоры не принадлежали к роду долгожителей, и отпущенный им земной срок не зависел от их почтительности по отношению к родителям.
LIV
Прежде чем отправиться в Европу и рисковать там жизнью на войне, мне необходимо было завершить одно дело, вернее, дождаться, пока Гольбейн не закончит официальный династический портрет Тюдоров. Он предназначался для зала аудиенций Уайтхолла. Приходя ко мне на прием, люди смогут увидеть изображения моего отца, основателя нашего величия, и моей кроткой матери, чье согласие на брак с Генрихом VII позволило покончить с притязаниями дома Йорков на трон. На этой стене благодаря гению Гольбейна поколения нашей семьи объединятся в небывалый союз: Джейн и малыш Эдуард будут с любовью смотреть друг на друга; мой отец увидит своих внуков; а Джейн и моя мать — обе — будут в моих объятиях, будто никогда и не покидали меня. Искусство жестоко в том смысле, что отражает то, чего никогда не было, и вместе с тем оно милосердно воплощает наши мечты, обеспечивая им вечное бытие.
* * *
Сеансы позирования перестали казаться отдыхом. Меня совсем не радовала перспектива долгого стояния на ногах, и даже сидячая поза быстро утомляла. Гольбейн предложил написать меня восседающим на троне в окружении детей, а родителей изобразить стоящими сзади на возвышении. Из королевской сокровищницы мы извлекли захваченный у ирландского вождя в начале четырнадцатого века трон. Его покрывала великолепная замысловатая резьба. Но я едва втискивался в него, что сильно портило мне настроение, да и старое дерево, грозя треснуть и развалиться, страшно скрипело под моей тяжестью.
