— Как звали этого поэта? — спросил он, когда Рошфор умолк.
— Дон Хорхе Манрике.
— Вот странно! Его стихи мне с таким же неподдельным чувством, столь же одухотворенно читала как-то герцогиня де Шеврез, но применительно к совсем другим событиям… Более жестоким и подлым, нежели наше пребывание здесь за бутылкой доброго вина… Вот странно!
— Таково свойство поэзии, д'Артаньян. Принадлежать всем и никому. Уходить в большой мир, где на любовь к одним и тем же строкам получает право кто угодно, и ничего с этим не поделаешь…
— Это неправильно! Какое имеют право подонки и заговорщики читать великолепные стихи?
— Но с этим ничего не поделаешь.
— Да, как и со смертью… — сказал гасконец.
Крупная слеза скатилась по его щеке.
— Вы еще молоды, — мягко произнес Рошфор. — И ваши горестные воспоминания еще успеют смениться отрадными.
— Ни за что на свете, — сказал д'Артаньян. — Это невозможно, Рошфор. Так, как я ее любил…
Он смотрел в окно, но не видел Королевской площади с ее всегдашним многолюдством. Глаза у него затуманились, ему привиделась голубоглазая, золотоволосая девушка посреди солнечного дня, почти беззаботно стоявшая у потемневших от времени деревянных перил на галерее гостиницы «Вольный мельник» в Менге. И на плечи д'Артаньяна тяжким грузом лег мучительный вопрос, способный раздавить своим величием и загадочностью не только юного гасконца, но и человека не в пример более старшего и умудренного немалым жизненным опытом: что сталось бы с Людовиком Тринадцатым, и кардиналом Ришелье, и Францией, на чьей голове красовалась бы сейчас французская корона, не выйди тогда Анна Кларик, миледи Винтер на галерею?
Ведь, если прилежно и вдумчиво проследить длинную цепочку событий, если согласиться с Рене де Картом, что наша жизнь напоминает механизм карманных часов, где одно крохотное колесико приводит в действие полдюжины других… если подумать, все произошло из-за нее — из-за нее остался первым министром Ришелье, и Людовик остался королем, а Жан-Батист-Гастон стал герцогом Орлеанским, и все они были живы, и принц Конде тоже, и де Тревиль, они все были живы, вопреки первоначальным замыслам других, готовивших всем этим людям совсем другую участь; из-за нее де Шале и его сообщники лишились голов; из-за нее Анна Австрийская не стала единоличной властительницей королевства, как замышляла; из-за нее д'Артаньян надел не синий плащ, а красный, с серебряным крестом без лилий; из-за нее одни впали в ничтожество, а другие возвысились, а третьи и вовсе умерли; из-за нее неслись храпящие кони, звенели шпаги и грохотали выстрелы; из-за нее началась осада Ла Рошели, руководимая исключительно железной волей кардинала. Все, от великих до ничтожных вовлеченные в известные события, обрели свою нынешнюю судьбу лишь из-за того, что некая девушка вышла на галерею, а некий восторженный юноша, уже собравшийся было проехать мимо, натянул поводья своего коня…
Был ли это перст божий или все зависело от самих людей? Он не знал, и чувствовал, что этому вопросу суждено навсегда остаться без тени ответа.
Одно он знал совершенно точно: его собственная жизнь при другом течении событий могла бы стать — и наверняка стала бы — совершенно другой. Он не повздорил бы с мушкетерами короля и не подружился бы с Рошфором — и, приехав в Париж с целехоньким отцовским письмом, отправился бы прежде всего к де Тревилю. Прочитав письмо, де Тревиль принял бы его совершенно иначе…
И все могло повернуться наоборот. Как ни странно, как ни дико это себе представить, но его друзьями могли бы стать Атос, Портос и Арамис, а врагами — Рошфор и Каюзак, де Вард и капитан де Кавуа, и он служил бы королеве против кардинала. Каким бы немыслимым и пугающим это ни представлялось, но могло обернуться именно так…
И когда рыцарь в смятении выбежал из замка… Он на миг словно перенесся в другой мир, где поменялись местами друзья и враги, где иными были победы и дела, но это наваждение моментально схлынуло, оставив только настоящее, могилу в городке Можерон и тупую боль в сердце, от которой ему не суждено было избавиться до самой смерти, пусть даже боли с годами предстояло притупляться и тускнеть, опускаясь в темные глубины разума и памяти.
…во мраке ночи сыпались с неба лепестки лилий… Однако все в его недолгой жизни было не напрасно — и то, что в ней осталось, и то, чего уже не воротить никогда в этой жизни, в этом мире, а о другом людям знать до урочного времени не суждено, и это, пожалуй, к лучшему, а как же иначе…
Когда тоска и боль стали так мучительны, что перестали ощущаться, заполонив собою весь мир, он протянул руку, обмакнул перо и аккуратно стряхнул лишние чернила, чтобы не осквернить разлапистой кляксой бумагу с королевской печатью и собственноручной подписью его величества. И с застывшим лицом, стараясь выводить буквы как можно аккуратнее и красивее привыкшей более к шпаге и поводьям рукой, после слов «…жалуем шевалье Шарля де Батца д'Артаньяна де Кастельмора чином лейтенанта гвардии…» вписал «роты мушкетеров его высокопреосвященства кардинала». И не было другой дороги, кроме этой, единственной.
Красноярск, 2002
Примечания
1
Туаз — мера длины, около двух метров.
2
Представители перечисленных д'Артаньяном фамилий частенько имели самые что ни на есть гомосексуальные наклонности.
3
В ту эпоху карабином именовалось не укороченное ружье, а наоборот, гораздо более длинное и вдобавок нарезное. Тогдашний карабин заряжался гораздо дольше, чем стандартные гладкоствольные мушкеты и пищали, но превосходил их благодаря нарезам в точности боя.
4
По старинному французскому поверью, кусок веревки повешенного делает его обладателя невидимым.
5
Начальная оборонительная позиция в тогдашнем фехтовании.
6
Святой Мартин отдал нищему половину своего плаща.
7
Майорат — неотчуждаемое имущество (как правило, недвижимое), по английским законам целиком отходившее старшему сыну (он же обычно наследовал и фамильные титулы).
8
Эсквайр — в описываемое время так называли в Англии человека дворянского происхождения (со временем превратилось просто в вежливое обращение).
9
