В заключение он напомнил суду, что он послал жалобу папе и что его святейшество прислал бреве, повелевающее мне, под страхом отлучения и смерти, отказаться от своих притязаний; что я пренебрег распоряжением самого папы и только после его жалобы цезарю, в результате которой был получен императорский мандат, я соизволил подчиниться. В связи со всем вышеизложенным он просит суд поддержать авторитет власти Святого Отца, незамедлительно объявить о моем отлучении от Церкви и о конфискации моих владений; возвратить ему его жену Бьянку и его собственность, Пальяно, которым он обязуется владеть как верный вассал и слуга Императора.
Проговорив все это, он поклонился суду, отступил назад и снова сел в свое кресло.
Все десять советников посмотрели на Гонзаго. Гонзаго посмотрел на меня.
– Что ты можешь сказать по этому поводу? – спросил он.
Я поднялся со своего места, исполненный спокойствия, что немало удивило даже меня самого.
– Мессер Козимо упустил в своем рассказе кое-какие подробности, – сказал я. – Когда он говорил о том, что я насильно ворвался в его дворец, находящийся здесь, в Пьяченце, в ночь его бракосочетания и увез оттуда синьору Бьянку с помощью моих сообщников, неплохо было бы, в интересах правосудия, назвать имена этих моих сообщников.
Козимо снова встал с кресла.
– Разве имеет какое-нибудь значение для суда я для обсуждаемого дела, каких негодяев он нанял себе в помощь? – высокомерно спросил он.
– Никакого, если бы это действительно были негодяи, – отозвался я. – Но все обстояло совершенно иначе. По сути говоря, было бы не совсем верно утверждать, что во дворец ворвался я. Во главе всего этого дела находился отец монны Бьянки. Узнав правду о гнусных замыслах, в которых участвовал мессер Козимо, он поспешил на помощь своей дочери, дабы спасти ее от бесчестья.
Козимо пожал плечами.
– Это только слова, и больше ничего, – заявил он.
– Здесь присутствует сама синьора Бьянка, она может засвидетельствовать суду справедливость моих слов, – воскликнул я.
– Она заинтересованное лицо и не может быть беспристрастным свидетелем, – нагло заявил Козимо; при этом Гонзаго одобрительно кивнул, отчего у меня упало сердце.
– Пусть мессер Агостино назовет имена храбрецов, которые находились во дворце вместе с ним, – потребовал Козимо. – Это, несомненно, поможет правосудию, поскольку эти люди должны стоять сейчас рядом с ним.
Он предупредил меня как нельзя более вовремя. Я был уже готов назвать Фальконе и вдруг сообразил, что тем самым погублю его без всякой пользы для своего дела.
Я посмотрел на своего кузена.
– В таком случае, – сказал я, – я не намерен их называть.
Между тем Фальконе собирался сделать это самолично, ибо он издал какой-то неопределенный звук и стал подниматься со своего места. Однако Галеотто, протянув руку через Бьянку, заставил его снова сесть в кресло.
Козимо увидел все это и улыбнулся. Теперь он был окончательно уверен в себе.
– Единственный свидетель, чье слово может иметь какую-нибудь цену, был бы покойный властитель Пальяно, – заявил он. – И обвиняемый проявляет скорее хитрость, чем честность, призывая в свидетели человека, который давно уже умер. Вашему сиятельству, конечно, понятно все значение этого обстоятельства.
Его сиятельство снова кивнул. Неужели я окончательно запутался? Я больше не мог сохранять спокойствие.
– Не сообщит ли мессер Козимо вашему сиятельству, при каких обстоятельствах скончался властитель Пальяно? – воскликнул я.
– Тебе это лучше знать, именно ты должен сообщить суду о том, каким образом он умер, – быстро парировал Козимо, – поскольку он умер в Пальяно, сразу после того, как ты привез туда его дочь. На сей счет у нас имеются доказательства.
Гонзаго пристально посмотрел на него.
– Вы даете нам понять, синьор, что Агостино д'Ангвиссола повинен еще в одном преступлении и должен понести за него наказание? – осведомился он.
Козимо пожал плечами и поджал губы.
– Я бы не стал заходить так далеко, поскольку обстоятельства смерти Этторе Кавальканти непосредственно меня не касаются. Кроме того, материала для обвинения и без того достаточно.
Намек тем не менее был ужасен и не мог не оказать своего действия на умы советников. Я был в полном отчаянии, поскольку с каждым вопросом волны моей погибели поднимались все выше и выше и уже плескались у самого горла. Я чувствовал, что гибну безвозвратно. Своих свидетелей я призвать на помощь не мог, их все равно что не было.
И все-таки в моем колчане была еще одна, последняя, стрела – вопрос, который, как мне казалось, должен был сразить его наповал, лишить всякой уверенности.
– Не можешь ли ты сообщить его сиятельству, где ты находился в ночь своей свадьбы? – хрипло выкрикнул я, чувствуя, как кровь стучит в висках.
Величественным движением Козимо повернулся и посмотрел в сторону судей; он пожал плечами и покачал головой, всем своим видом выражая жалость и сочувствие ко мне.
– Я предоставляю вашему сиятельству самому решить, где должен находиться человек в ночь своей свадьбы, – сказал он с невыразимой наглостью, и в толпе позади меня раздались понимающие смешки. – Позвольте мне снова просить ваше сиятельство и господ советников вершить суд и прекратить эту глупую комедию.
Гонзаго серьезно кивнул, как бы полностью соглашаясь с предложением, в то время как его пухлая рука, украшенная драгоценными каменьями, задумчиво поглаживала необъятный подбородок.
– Я согласен, пора заняться делом, – сказал он, после чего Козимо, с явным вздохом облегчения, приготовился вернуться на свое место, но я предупредил его, выкрикнув последнее, что мне оставалось сказать.
– Мессер, – обратился я к Гонзаго, – истинная правда о событиях той ночи изложена в меморандуме, который существует в двух экземплярах. Один из них предназначен для папы, а другой – для вашего сиятельства в качестве наместника Императора. Позвольте мне изложить его содержание, с тем чтобы мессеру Козимо в связи с этим можно было задать несколько вопросов.
– В этом нет необходимости, – ответил Гонзаго ледяным тоном. – Меморандум находится здесь, передо мною. – И он постучал пальцем по документу, лежащему перед ним на столе. После этого он устремил взгляд своих выпученных глаз на Козимо. – Знакомо ли вам содержание этого документа? – спросил он.
Козимо поклонился, а Галеотто сдвинулся с места – в первый раз с начала судебного разбирательства.
До этого момента он все время сидел неподвижно, словно каменное изваяние, не считая того случая, когда он протянул руку, чтобы удержать Фальконе, и его поведение внушало мне невыразимый ужас. Но тут он подался вперед и повернул голову, так чтобы его ухо было обращено к Козимо, словно он боялся пропустить хоть слово из того, что тот скажет. Однако Козимо при всем том, что был все время настороже, не заметил этого движения.
