Читаем без скачивания Белые зубы - Зэди Смит

Арчи ничего не ответил, и Айри уже решила, что разговор окончен. Но несколько минут спустя, когда они проталкивались сквозь новогоднюю толпу туристов на площади и шли к Институту Перре, ее отец сказал:

— Надо же, никогда об этом не думал. Но я запомню. Ведь трудно сказать, как повернется жизнь. Правда? Это отличная мысль. Пожалуй, надо подбирать билеты на улице и складывать в банку. Вот и будет алиби на все случаи жизни.

Все эти люди направляются к одной точке. К последнему месту действия. Огромному залу, одному из многих залов Института Перре; залу, в котором никогда не бывает выставок, но при этом он называется выставочным. К месту собраний, чистому месту. Белизна / хром / чистота / простота (так он был описан в дизайнерском проекте). Сюда идут те, кто хочет собраться на нейтральной территории в конце двадцатого века. Реальное место, где они могут представить свое дело (будь то хоть реклама, хоть нижнее белье, хоть реклама нижнего белья) в пустоте, в стерильном вакууме. Естественная необходимость после тысячи лет давки и крови. Это место для всех одинаковое, чистое благодаря ежедневным усилиям уборщицы-негритянки со сверхсовременным пылесосом в руках. Это место охраняется по ночам поляком мистером Де Винтером — сторожем, как он себя называет, хотя официально он зовется секьюрити. Ночью можно увидеть, как он стережет это место, бродя по нему с плеером и слушая польскую народную музыку. Любой прохожий может увидеть его сквозь огромное стекло, за которым акры охраняемой пустоты и объявление с ценой за квадратный фут квадратных футов этой прямоугольной пустоты длинной длины, широкой ширины и достаточной высоты для того, чтобы поместились три Арчи, если поставить их друг на друга, и еще влезла бы половинка Алсаны. И сегодня (а никакого завтра не будет) на стенах вместо обоев два огромных плаката с надписями НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ, выполненными самыми разными шрифтами: от нарочито древнего до современного  — призванными создать ощущение тысячелетней истории (как гласил дизайнерский проект). Надписи серые, светло-синие и темно-зеленые, потому что именно эти цвета, как показали исследования, ассоциируются с «наукой и новыми технологиями» (фиолетовый и красный означают искусство, ярко-синий — «качество и/или надежность»). После стольких лет общей синестезии (соль+голубой уксус, сыр+зеленый лук) люди наконец могут правильно ответить на вопросы относительно дизайна комнаты или обновления комнаты/мебели/Британии (так было в дизайнерском проекте: новый Британский зал, место для Британии и английскости, место Британии, Британское промышленное и культурное место…). Теперь люди знают, что они должны чувствовать при взгляде на матовый хром. Они знают, что такое национальная идентичность. Что такое эмблемы. Рисунки. Карты. Музыка. Кондиционеры. Улыбающиеся негритянские дети или улыбающиеся китайские дети или (заполните сами). Мировая музыка. Орел или решка. Кафельная плитка или паркет. Растения. Водопровод.

Они знают, чего хотят. Особенно те, кто в этом веке переместился из одного места в другое, как мистер Де Винтер (урожденный Войчич) — переименованный, обновленный. Они хотят, как в любой анкете, места, свободного места, только места, места, места…

Глава 20

О мышах и о памяти

Как в телевизоре! Лучшего комплимента для происходящего в реальности у Арчи не существовало. А тут даже круче, чем в телевизоре. Очень по-современному. От дизайнерских изысков просто дух захватывает, сидишь и дохнуть боишься. Взять хоть эти кресла — пластиковые, без ножек, в форме буквы «s»; ощущение такое, будто они согнулись сами собой; и так ладно стоят в десять рядов — сотни две, наверное; а когда садишься, они подстраиваются под тебя — мягкие, но упругие. Удобство! Прогресс! Только и остается, что восхищаться их искусным изгибом, думает Арчи, опускаясь в одно из таких кресел, — ему в его складывательной конторе такое и не снилось. Красота!

А еще здесь лучше, чем в телевизоре, потому, что кругом полно своих. Позади, у самой стены, Миллбой (паршивец), Абдул-Джимми и Абдул-Колин; поближе в середке — Джош Чалфен, на первом ряду — Маджид с Чалфеншей (Алсана на нее и не глядит, но Арчи все равно решает помахать, а то невежливо), а лицом к собравшимся (прямо возле Арчи — у него тут наилучшее место) сидит Маркус — прямо как в телевизоре: за длинным-длинным столом, облепленным микрофонами точно роем насекомых, точно огромными черными брюшками пчел-убийц. Рядом с Маркусом четыре незнакомца: трое его возраста, а один совсем старый, сморщенный — сушеный, если можно так выразиться. И на всех очки — ни дать ни взять ученые в телике. Жалко, одеты они по-простому: на них не белые халаты, а свитера с треугольным горлом, галстуки и мокасины.

Журналистской суетой Арчи не удивишь (плачущие родители, пропавшие дети либо, наоборот, по сценарию про заморских сироток: плачущий ребенок, пропавшие родители), но тут совсем иное дело: посреди стола находится кое-что весьма любопытное (на ТВ такого не увидишь, сплошные рыдания): мышь. Обычная такая коричневая мышка, одна-одинешенька, но очень подвижная — все кружит и кружит по большому, как телевизор, стеклянному коробу с вентиляционными дырочками. Сначала Арчи перепугался (семь лет в стеклянном ящике!), но выяснилось, что это временно, специально для фотографов. Айри объяснила, что в институте для мыши приготовлено просторное многоэтажное помещение с разными трубами и норками, не заскучаешь, и позже ее туда пересадят. Так что все в порядке. Ох и шельмовская морда у этой твари! Такое впечатление, что она все время корчит рожи. И вообще они такие проворные. Чертовски тяжело за ними следить. Потому-то Айри в детстве и не разрешали завести мышку. Куда проще с золотыми рыбками, да и память у них короче. По опыту известно: долгая память порождает обиды, а обиженный домашний питомец (не тем накормили, не так искупали) — то еще удовольствие.

— Верно говоришь, — соглашается Абдул-Микки и плюхается на сиденье рядом с Арчи, не испытывая ни малейшего почтения к этим креслам без ножек. — Охота, что ли, возиться с каким-нибудь окопавшимся грызуном.

Арчи улыбается. Микки — классный парень, с ним здорово ходить на футбол и крикет или смотреть уличную драку, — комментатор он что надо. Философ. Он такой затюканный, потому что в обычной жизни эта сторона его натуры почти не проявляется. Но сними с него фартук, дай отойти от плиты, оглядеться — Микки сразу себя покажет. Арчи всегда рад с ним поболтать.

— Что-то они тянут, — говорит Микки. — Не торопятся, верно? Так и будем весь вечер на мышь пялиться? Как-никак, сегодня канун Нового года, и раз мы сюда пришли, подавай нам что-нибудь эдакое.

— Да, — отвечает Арчи, и соглашаясь, и нет. — Думаю, они свои записи просматривают и все такое… Им же надо не просто вскочить и крикнуть что в голову придет. Они не обязаны нас развлекать. Ведь это наука. — Как и слово «современный», Арчи произносит «наука» так, словно кто-то вручил ему эти слова и взял обещание, что он их не сломает. — Наука — повторил Арчи, ухватив слово покрепче, — это совсем другой коленкор.

Микки кивает и не на шутку задумывается, пытаясь как следует взвесить контраргумент Арчи — науку со всеми ее экспертизами, высшими материями и мыслительными сферами, в которых ни Арчи, ни Микки ни разу не бывали (ответ: подумаешь!), пытаясь понять, готов ли он уважать науку (ответ: еще чего. Главное — школа жизни, согласен?), и прикидывая, сколько секунд ему нужно, чтобы разобраться с ней по-свойски (ответ: три).

— Ерунда, Арчи, все совсем не так. Гнилые твои аргументы. Типичное заблуждение. Наука ничем не лучше всего остального. Если рассмотреть ее поближе, конечно. В общем и целом она должна приносить радость людям. Понимаешь, о чем я?

Арчи кивает. Он понимает Микки. (Некоторые — к примеру, Самад — не советуют доверять тем, кто злоупотребляет фразами типа «в общем и целом», — футбольным менеджерам, агентам недвижимости, продавцам всех мастей, однако Арчи считал иначе. Никогда экономное использование разговорных фраз не казалось ему признаком глубины мысли собеседника, понимания сути вещей.)

— Разве мое кафе хоть чем-то отличается от здешнего заведения? Не смеши меня! — продолжает Микки полнозвучным, но все-таки шепотом. — В итоге это одно и то же. Все для посетителей. Exempli, мать твою, gratia: зачем совать в меню утку a l’orange, если ее не едят? Между нами, ни к чему тратить уйму денег на завиральные идеи, от которых никому никакой пользы. Подумай сам, — говорит Микки, постукивая пальцем по виску, и Арчи изо всех сил старается выполнить его указание.

— Это не значит красный цвет новым идеям, — продолжает Микки, постепенно распаляясь. — Нужно давать им шанс. Мы ж не филистеры какие, Арчи. В общем и целом, ты же меня знаешь, я всегда был новатором. Потому пару лет назад я и ввел в меню «сборную солянку».