Ну ладно. Так вот, этот тип идет и бормочет: «Ах, отец мой!» Ясно, липа. Если кто мучается по-настоящему, а тем более ждет смерти, тот всегда зовет — мама! Знай я, что сейчас умру, я наверняка звал бы маму. А этот хнычет по отцу. Липа, ясное дело.
Потому-то я на него и озлился. И еще потому, что Черные чуть не наступали мне на пятки, а я вовсе не желал, чтоб меня взяли на заметку.
Я остановился у него на дороге и заорал:
— Гад!
И плюнул ему в лицо. Да не как-нибудь, а без дураков — отхаркнулся и плюнул.
Он ничего не сказал. Опустил голову и пошел дальше. Тут я смутно разглядел, что он тащит на плече какую-то штуку — бревно или шест, я сразу не разобрал. Он шагал. А я смеялся. Болван несчастный, с этаким светом — и попасть в лапы Черным!
Он все шагал, согнувшись в три погибели, чуть не падая, и это навело меня на мысль. Я подобрал на земле сухой сук и швырнул ему под ноги.
Он шмякнулся и разбил себе морду — насилу поднялся, по подбородку течет кровь. Ну и посмеялся же я!
— Стой смирно, малый! — велел мне Черный.
Наверное, ему не понравилось, что я бросил палку под ноги арестанту. Во всяком случае, другие ушли с тем типом, который тащил крест (под конец я разглядел, что на плече у него крест), а этот остался около меня. Угрюмый, как все Черные, молчаливый, угрожающий.
— Видно, для тебя это удовольствие — оскорбить арестованного, — сказал он.
Он попал в точку. Понимаете, люди добрые, я уж давно размышляю о разных вещах — и хоть мне только пятнадцать, я понимаю больше других, потому что лучше вижу. От папашиных проповедей меня уж давно смех разбирает: «Надо быть честным. Надо быть справедливым. Надо быть поласковей со слабыми». И все такое прочее. Вы-то сами во все это верите? Кто в нашем мире хозяева? Черные. Знаю я, какие они честные, справедливые и ласковые… смех, да и только! Стало быть, папаша порет чушь и таким манером в жизни ничего не добьешься. Хотите доказательств? Поглядите на него: сколько я его знаю, вечно он надрывается на работе, а живем мы впроголодь…
— До обыкновенных арестантов мне дела нет, — отвечаю. — А такие, у которых света больше, чем положено… я их терпеть не могу.
Черный так на меня поглядел — вот-вот набросится с кулаками.
— Ты про что?
Я ему улыбнулся — прямо как учителю в субботу, когда стараешься его умаслить, чтоб не задал штрафной урок на воскресенье.
— За кого вы меня принимаете? — говорю. — Вы не думайте, мой отец состоит в Союзе Друзей Уполномоченного, уж из-за меня-то Генерал-Уполномоченному беспокоиться нечего.
Черный малость смягчился.
— Объясни толком. Стало быть, ты не любишь таких, у кого света больше, чем положено?
— Еще бы!
— А почему?
Я чуть не прыснул, мне давным-давно известно, как на это отвечать: с тех самых пор, как мы, ребята, научились понимать, что у Черных на уме. Но от смеха я, конечно, удержался.
— Да вот, — говорю, — у меня тоже есть свет, и у вас, и у всякого человека. А только если кто-то светится сильней меня, а я даже не знаю, кто он такой, меня зло берет. С удовольствием дал бы ему в морду.
— Все люди таковы, — говорит Черный и смотрит на меня с любопытством. — Ну а дальше что?
— Ну, и когда я вижу такой свет, как сейчас на холме… такой, что видно за тысячу Взглядов… понимаете? Я скорей бегу к нему!
— Потому что ненавидишь такого человека?
— Еще как!
— Стало быть, ты не затем бежал, чтоб ему помочь?
Я так и подскочил и недоверчиво посмотрел на Черного.
— Вы что, чумовой? Может, не видали, как я ему кинул под ноги палку.?
— Да, верно, — сказал он. — Верно.
Остальные шагали своей дорогой, мы двинулись следом. Но этот Черный все еще сомневался. Право слово, он оказался чересчур хитер для Черного…
— Послушай, паренек. Вот ты ненавидишь тех, у кого светы сильней твоего… Ну а как же Генерал-Уполномоченный?
Понятно, я ждал этого вопроса. Я гордо улыбнулся и пошел наизусть шпарить начало трудов Генерал-Уполномоченного. Черный, качая головой, вторил мне густым басом, а тем временем арестант опять упал и опять поднялся, будто из последних сил, и наконец поплелся дальше.
Но вот мы дошли до слов «Генерал-Уполномоченный — отец всего народа. Без него Большие Светы захватили бы власть, а Малые Светы страдали бы», и тут Черный спросил:
— Ты по-настоящему в это веришь?
Я поглядел ему прямо в глаза самыми что ни на есть чистыми детскими глазами.
— Не понимаю, что это вы такое говорите? — И прибавил подозрительно: — Может, вы сами не верите в Генерал-Уполномоченного?
— Нет-нет! Что ты!
Он испугался, как бы я на него не донес. Это кончилось бы для меня плохо, а все-таки остался бы какой-то след и в его досье. Ему вовсе не выгодно было приставать к мальчишке, который назубок знает труды Генерал-Уполномоченного. И он живо переменил разговор:
— Как тебя зовут?
— Микаэль.
Он даже не спросил мой гражданский номер.
— Слушай, Микаэль, а ты не пробовал поступить в Школу Черных? Для твоих лет ты очень здраво рассуждаешь. Учиться три года. А кончишь — будешь носить мундир…
— Нет, — говорю, — не пробовал.
— Что ж так?
Ох и опасную игру я вел — и отлично это понимал, люди добрые! Впервые в жизни я разговаривал с глазу на глаз с Черным… Но я готовился к этому многие месяцы. Конечно, тут был риск, вдруг бы я напал на дурака. Среди Черных этого добра сколько угодно!
— Я не смел, — говорю ему. — Из-за очков.
— А что у тебя за очки?
— Сильные. Я вблизи неважно вижу.
Он снял с меня очки, нацепил себе на нос и поморщился.
— Ну и ну! — проворчал он. — Вот уж действительно!
Дурак несчастный! Где ему догадаться, какую комедию я разыграл, чтоб доктор выписал мне эти стекла? Они очень помогают мне не выдать себя. Признаться, что я вижу на два Взгляда, даже на три, — куда ни шло. Но сказать правду — ни за что! Они вырвали бы у меня глаза!
— Ну и ну! — повторил Черный. — С такими очками ты, верно, и того дерева слева не разглядишь.
Он мне расставляет западню, но я должен взять верх.
Хоть тресни, а надо втереться к Черным и заполучить шлем. Не могу я притемняться с утра до ночи, все время, когда не сплю. Невозможно. В конце концов непременно себя выдашь. А тут я впервые говорю с Черным один на один…
— Дерево? — переспрашиваю самым честным голосом. — В очках, понятно, мне его не разглядеть. А так, без очков, отлично вижу — это вяз.
— Черт побери! — вырвалось у него.
Он отдал мне очки и поглядел так, словно я какой-то чудной зверь.
— Черт побери! — повторил он. — Да ты Трехвзглядный — и никто этого не знает!
Ухватил меня за руку повыше кисти, сжал, как клещами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
