Читаем без скачивания История великобритании - Кеннет Морган (ред.)

Одним словом, множество людей, участвовавших в реализации данной схемы, имели большую заинтересованность в получении быстрой прибыли, что можно было сделать, только взвинчивая цену акций компании выше границ ее реальных инвестиционных возможностей. Такая практика очень сильно зависела от привлекательности торговых операций компании в Южных морях. Англо-испанский договор 1713 г. дал компании монополию на работорговлю и право на освоение значительной доли рынка для европейских товаров в испанских колониях в Америке. В теории перспективы выглядели многообещающими. На практике же трудности управления торговыми операциями на таком далеком расстоянии из Лондона оказались огромными, и частые конфликты между британским и испанским правительствами отнюдь не способствовали их разрешению. Торговля не могла быстро принести прибыль, и даже при наличии достаточного времени ее размер вряд ли совпал бы с безмерными ожиданиями людей в 1719 г. Но действительное положение вещей было забыто в ходе спекуляционной мании, охватившей многих в первые месяцы 1720 г. Капитализация росла, и новых игроков постоянно побуждали вкладывать средства, позволяя тем из них, кто ранее приобрел доли компании, продавать их с изрядной выгодой. Постоянный приток капитала оправдывал и новые выпуски акций, и увеличивающийся шум по поводу надежности вложений, не говоря уже о все более щедрых вознаграждениях для политиков.

В этой ситуации, сложившейся благодаря продажному режиму, легкомысленности вкладчиков и солидному государственному долгу, случилось то, что должно было произойти. Мыльный пузырь уверенно рос, поощряя новые аферы, основанные на еще более невероятных проектах. Когда доверие было потеряно и пузырь лопнул, последствия оказались катастрофическими, особенно для тех, кто продал значительную часть имущества в виде земли или других объектов собственности, для того чтобы приобрести доли компании по абсурдно высоким ценам. Мало что могло помочь таким пострадавшим, круг которых никоим образом не ограничивался только имущими классами. Парламент поспешил принять закон, жестко ограничивающий деятельность акционерных компаний в будущем, но эта мера напоминала запирание двери конюшни после того, как из нее выбежала лошадь. Для снижения ущерба режиму нужно было предпринять более решительные действия. Король и принц Уэльский публично примирились. Вигов из оппозиции призвали к власти, при этом Тауншенд начал добиваться расположения любовницы короля – герцогини Кендал, а Уолпол – проталкивать через Палату общин решение, призванное по крайней мере защитить государственный долг и спасти лицо Двора.

В выполнении этих задач, создавших Уолполу прочную репутацию «укрывателя» коррупции и обмана в высших сферах, ему помогла в некотором смысле сама серьезность ситуации. Многие тори, вовлеченные в темные спекуляции 1720 г., проявляли не больше энтузиазма по отношению к перспективе публичного скандала, чем их противники-виги. Кроме того, мыльный пузырь Компании Южных морей был частью международного кризиса, дополняя аналогичные скандалы в Париже и Амстердаме. В связи с этим задача переложить определенную часть вины за случившееся на некие обезличенные финансовые силы, не связанные с деятелями Сити или Двора, не казалась невыполнимой. Так или иначе, министры короля, за исключением двух-трех подходящих козлов отпущения, остались безнаказанными за свои преступления. Для Уолпола все это обернулось политическим триумфом, который дополнило неожиданное устранение его соперников. В течение двух лет умерли и Стэнхоуп, и Сандерленд, открыв таким образом новый период доминирования Уолпола в политике, или, как выражались его оппоненты, «робинократии» *.

Разумеется, от современников нельзя было ожидать предвидения того, что впереди их ожидает период сравнительной стабильности. Двадцатые годы XVIII в. стали тревожным временем, не в последнюю очередь из-за обострения таких фундаментальных проблем, как поддержание здоровья населения и даже его выживание. Десятилетие началось не только аферой, оно ознаменовалась также страхами по поводу чумы, которая в то время опустошала юг Франции и без труда могла попасть в Лондон морским путем через Марсель. К счастью, паника оказалась необоснованной: болезнь, периодически опустошавшая Европу начиная с эпидемии «черной смерти», происшедшей почти четыре века назад, если и не угасла совсем, то начала терять силу. Но в то время это не было очевидным, к тому же никуда не делись менее экзотические и более привычные заболевания, которые оказывали сильное влияние на демографические показатели. Конец 20-х годов в этом отношении стал особенно опустошительным. В первые три года правления Георга II, которое началось в 1727 г., на страну обрушились одна за другой волны оспы и похожего на грипп заболевания, которое современники неопределенно и вразнобой называли то малярией, то лихорадкой. Демографические последствия были весьма серьезными. Медленное и слабое увеличение численности населения, отмечаемое с 70-х годов XVII в., во многом явилось следствием, без всякого сомнения, наихудшего с 80-х годов XVI в. показателя смертности. К 1731 г. общая численность населения Англии составляла примерно 5,2 млн человек, что, вероятно, ниже аналогичного показателя кромвелевской Англии середины 50-х годов XVII в.

Болезненное ощущение, которым наполнен тот период, было не только физиологическим. Алчность, мошенничество и истерия, сопровождавшие аферу Компании Южных морей, в прессе и с церковных кафедр провозглашались главными пороками времени. Роскошь и расточительство рассматривались в качестве причин, моральный упадок и разложение – в качестве последствий. Громкие скандалы, уродовавшие общественную жизнь того времени, казалось, служили ярким подтверждением этой точки зрения. Серия парламентских расследований раскрыла широкое распространение коррупции в верхах. Конфискованная собственность якобита Дервентуотера, как оказалось, продавалась по искусственно заниженным ценам ряду опекунов его имения при попустительстве остальных опекунов. Было доказано, что управляющие и служащие Благотворительной корпорации, призванной оказывать помощь бедным и давать им работу, занимались спекуляциями, присвоением имущества и открытым воровством. В обоих случаях не обошлось без участия видных членов Парламента и сторонников правительства. Еще более сенсационным было обвинение лорд-канцлера, лорда Макклсфилда, в организации продажи судебных должностей.

Даже коллеги по правительству не стали его защищать, когда выяснилось, что этот процветающий вид коммерческого права финансировался за счет поступлений от продажи частного имущества, доверенного попечению лорд-канцлера. То, что стражи справедливости пойманы за руку при нарушении законов, казалось особенно шокирующим в ту эпоху, отмеченную глубоким уважением к праву собственности. Кроме того, общественные преступления легко дополнялись преступлениями частного характера. Преступность, зеркало общества, пусть и кривое, становилась более организованной, более коммерчески ориентированной и более циничной. Джонатан Уайльд, король воров, был типичным представителем своего времени. Основную прибыль он получал, за вознаграждение возвращая владельцам собственность, украденную его собственными подручными. Успех его дела сильно зависел от содействия подкупленных мировых судей и их помощников. Это только один из примеров процветающей преступной экономики. Браконьеры в королевских лесах зачастую были хорошо организованы и являлись постоянными поставщиками лондонского рынка. Контрабандисты южного и восточного побережья придерживались рыночных принципов и нередко расширяли экономические масштабы своей деятельности при содействии официальных лиц и общества в целом. Власти делали отчаянные попытки бороться с этой угрозой. Так, Уайльд в конце концов попал под суд благодаря юридической формальности. Его казнь в 1725 г., тем не менее, обеспечила ему место в народной мифологии. В отношении браконьеров, действовавших в Виндзорском лесу и других владениях, был принят новый закон, драконовский Черный акт 1723 г. Однако, для того чтобы получить статус народных героев, браконьерам пришлось ждать XX в., когда историки начали относиться к ним как к подлинным представителям народной культуры. Что касается контрабандистов, то рост их процветания, казалось, был пропорционален усилиям правительства по их подавлению. В 30-х годах XVIII в., на пике своей активности, они были в состоянии устраивать решительные сражения с драгунами Георга II, героически служа обществу потребления.

Такой становилась Англия к началу правления Ганноверской династии. В этом отношении аферу Компании Южных морей лучше рассматривать не как финал постреволюционной эпохи Англии, а скорее как эффектную прелюдию к процветанию, вульгарности и торгашескому духу середины XVIII в. Театральная метафора здесь особенно уместна, если учесть, что тот период имеет особое значение в истории исполнительских видов искусства. В 1720-1730 гг. театральная сцена Лондона очень быстро разрасталась, росла и ее политическая роль. До тех пор пока суд не предпринял активных действий для получения в 1737 г. широких цензурных прав, театр служил форумом, наряду с печатью помогавшим развернуть критическую кампанию в отношении того общества, которое родилось во время и после аферы Компании Южных морей. Ничто не выразило этот критический настрой более действенно, чем «Опера нищего» Джона Гея (1728), имевшая большой успех. Неясно, действительно ли это произведение изначально создавалось как политическая сатира, но более важно здесь то, что, по мнению современников, «Опера нищего» таковой в самом деле была. Идея «балладной оперы» хорошо сочеталась с господствующим в то время интересом к иллюзорному и нереальному. Она со всей яркостью изображала двор Георга II как воровскую кухню; мораль правящего класса приравнивалась к морали лондонского дна. Генри Филдинг усилил эту тенденцию своим нелестным сравнением Джонатана Уайльда с сэром Робертом Уолполом. Этой же теме во многом посвящены «Дунсиада» Поупа, «Путешествия Гулливера» Свифта и «Крафтсмен» Болингброка – типичные произведения того замечательного десятилетия расцвета полемической сатиры. Многие ее элементы были уже хорошо известны: поиск убежища в классицизме, обращение к сельским ценностям, пасторальной идиллии и прежде всего непрестанная критика искусственного, интересующегося только деньгами, меркантильного мира начала XVIII в. В этом отношении литературные и журналистские обличения эры Уолпола могут рассматриваться как заключительный и яростный всплеск волны, набиравшей силу многие годы. Но они были явно недостаточными, если дело касалось поиска идей для будущего или конструктивного анализа альтернативных возможностей.